Прошло две недели. Вроде всё улеглось. Но как-то странно улеглось — не по-настоящему. Ирина не слышала ни от Татьяны, ни от Александра. Виктор пару раз звонил, предлагал вместе съездить в ритуальный магазин выбрать табличку на могилу, но она вежливо отказалась: «Пока не готова». И это было правдой.
Она возвращалась домой, готовила ужин, листала ленту новостей, гладила кота. И всё время думала: правильно ли она сделала? Не оказалась ли дурой, отказавшись от своей доли?
«Сейчас-то все добрые. А как дойдут до денег — порвут и не поперхнутся…»
Эта мысль свербила, но Ирина гнала её прочь. Потому что знала: иначе — она станет такой же, как они. А она не хотела. Не хотела превращаться в человека, который сидит на табуретке в зале суда и доказывает, что он «ближе к бабушке».
Однажды вечером ей позвонила Татьяна.
— Привет, Ириш. Слушай… ты бы не хотела взять бабушкину швейную машинку?
Ирина сначала не поняла.
— Какую?
— Ну ту, ручную, «Зингер». В шкафу стояла. Ты же в детстве всё на ней строчила. Я помню.
— А ты?
— А я… Я вообще не шью. Мне и хранить негде. Хочешь — забери. А то Александр сказал, что выставит на «Авито».
— Подожди. А кто дал ему право раздавать вещи?
— Ну как… мы же продаём квартиру. Уже выставили, кстати. Агент ходил, смотрел.
— Быстро вы, — холодно ответила Ирина.
— Ну, слушай. Витя работу потерял. Ему деньги нужны. Да и я ипотеку тяну. Плюс ремонт у Александра… В общем, ну ты понимаешь.
— А мне не надо ничего объяснять, Тань. Я же «пас», помнишь?
— Ладно, прости, — устало сказала Татьяна. — Просто… обидно всё как-то вышло. Мы ведь не враги, да?
Ирина вздохнула.
— Не враги. Я приеду завтра. За машинкой.
На следующий день она приехала в бабушкину квартиру уже не с ключом, а как гость. Дверь открыл незнакомый мужчина в пиджаке и носках.
— А, это вы, — сказал он, кивая. — Ирина, да? Я агент. Тут вот осматриваем, замеры делаем. Комиссия будет двадцать тысяч, но я всё сам организую — и клининг, и фотосъёмку. Вы, кстати, отказываетесь от доли официально?
— Нет, — спокойно сказала Ирина. — Я просто не участвую. Но и не подписываю ничего.
— Ага. Понял.
Внутри стоял уже чужой запах: освежитель с «ароматом весенней свежести» и запах чьих-то парфюмов. На столе лежала кипа бумаг, на холодильнике — магнитик «Агентство недвижимости “ДомСоюз”».
В спальне машинка стояла, аккуратно накрытая кружевной салфеткой. Рядом — коробка с катушками, бабушкины ножницы и стопка тряпок, которые она хранила «на обтачку».
Ирина провела по металлу рукой. Как в детстве. Помнила, как бабушка показывала: «Вот сюда лапку, вот — нитку, не перепутай!». И как хвалила: «Молодец, у тебя строчка ровная, как у взрослой».
Она приподняла крышку машинки — и в ящичке под ней вдруг обнаружила тонкий блокнот. Пыльный, но целый. Открыла.
Внутри — бабушкины заметки. День за днём, как дневник. Простые вещи:
«3 сентября. Ирочка привезла хурму, не люблю, но не сказала — съела с улыбкой. Умничка.»
«15 ноября. Саша звонил. Просил деньги. Опять. Сказал, на ремонт зубов. Хотя сам курит по пачке в день…»
«8 марта. Таня заехала. Привезла торт, села в телефоне, через час уехала. Грустно…»
Ирина читала, как под гипнозом. Эти записи были куда честнее любого завещания. Здесь — правда, без прикрас. Без обид, но с болью. С любовью, но и с разочарованием.
На последней странице было написано:
«Если бы можно было сделать завещание по сердцу, я бы оставила квартиру Ирочке. Но боюсь, тогда остальные её сожрут. Поэтому — оставлю по закону. Пусть сама решит, брать или нет. Я ей верю.»
Ирина закрыла блокнот. И вдруг поняла, что плачет.
Вечером она снова позвонила Татьяне.
— Я передумала. Хочу официально заявить, что не отказываюсь от своей доли.
— Что? — удивлённо переспросила та. — А как же твой «пас»?
— Пас окончен. Теперь — играю.
— То есть ты хочешь денег?
— Я хочу, чтобы всё было честно. И хочу, чтобы не ты с Сашей за меня решали.
— Поняла. Значит, по-взрослому? Через нотариуса?
— Да, Тань. Через нотариуса.
Путь до нотариуса оказался длиннее, чем Ирина ожидала. Сначала нужно было собрать кучу документов, потом — ждать, пока оценят имущество, потом — снова разговоры, снова тяжёлые взгляды.
Александр Петрович встретил новость об «отмене паса» с возмущением, но сдержался:
— Ну-ну. Видно, совесть проснулась, — бросил он в трубку. — Или аппетит?
Татьяна сначала обиделась, а потом, как ни странно, успокоилась. Даже предложила поехать к нотариусу вместе.
— У меня там связи, — сказала она. — Быстрее будет.
Витя был единственным, кто поддержал Ирину сразу:
— Ты правильно сделала. Надо всё по-честному. А то у нас в семье всё через… одно место. Всегда было.
В день встречи у нотариуса все сидели в зале ожидания, как школьники на ЕГЭ. Неловко, вежливо, и каждый — с фальшивой папкой в руках. У Ирины внутри всё бурлило, но на лице — ни эмоции. Она знала: если дрогнет — всё зря.
Когда их вызвали в кабинет, нотариус — женщина лет шестидесяти с холодным, но усталым взглядом — предложила вариант:
— Квартира принадлежит умершей Валентине Николаевне. По закону наследство делится на две части. Половина сыну — Александру Петровичу, вторая половина — между внучками: Ириной и Татьяной.
— А если мы хотим продать и всё поделить? — спросил Витя, хотя его официально это не касалось.
— Тогда составляете соглашение, продаёте, делите. Либо один выкупает доли остальных. Всё просто.
Александр фыркнул:
— Просто? Ты в нашей семье когда-нибудь жила?
Они снова собрались в бабушкиной квартире — в последний раз. На кухне — без чая и печенья. На полу — коробки. Остались только те вещи, которые никому не нужны. Фотографии, старые утюги, скатерти, замотанные в газету.
— Знаете что, — сказала вдруг Ирина. — А давайте, прежде чем всё окончательно решим, сделаем одну вещь.
— Какую ещё? — вздохнула Татьяна.
— Сядем, как раньше. За стол. Просто сядем. Без агентов, без нотариусов, без оценок. Просто — как семья.
Александр отмахнулся, но потом сел. Татьяна вздохнула — и тоже. Витя принёс из коридора табуретки.
— Я бабушкин пирог испёк, — сказал он. — По памяти. Не судите строго.
Все переглянулись.
Пирог был с картошкой и луком. Простой. Тот самый. Бабушкин.
Ирина ела, и вдруг поняла, что за много месяцев — это первый раз, когда еда настоящая. Не как топливо, а как ритуал.
— Я не хочу свою долю, — сказала она внезапно. — Вернее, хочу. Но не себе. Хочу, чтобы вы её отдали на что-то нужное. Вите — если он решит своё дело открыть. Или, не знаю, на ремонт бабушкиной школы.
— Ты опять за своё, — проворчал Александр. — Идеалистка.
— Пусть. А ты не думал, дядя Саша, что это не слабость — быть таким?
Тот замолчал.
Квартиру продали через месяц. Деньги разделили, как и договаривались. Ирина подписала всё официально, но свою часть перевела Вите — без лишних слов. Он пытался отказаться, но она только улыбнулась:
— Я просто поступаю по-своему.
Весной, когда на кладбище растаял снег, они втроём — Ирина, Татьяна и Виктор — поставили памятник. Скромный, чёрный, с гравировкой:
«Валентина Николаевна. Любим. Помним. Стараемся быть достойными.»
После этого Ирина разложила пирог на тарелки — один на памятник, другие — на лавку.
— Помните, как она говорила: «Сначала съешь — потом поругайтесь»?
Татьяна хихикнула:
— Ага. Только мы обычно сразу ругались.
— Ну вот, теперь наоборот.
Витя достал термос.
— За бабушку?
— За бабушку, — сказали все трое.
