— Дорогая Жанна Аркадьевна, — начала Арина, и её голос, чистый и спокойный, без труда перекрыл гул затихающего зала. Все разговоры мгновенно смолкли. Костя, стоявший рядом, чуть расслабился, услышав этот вежливый, почтительный тон. Он благодарно посмотрел на жену. Она сделала то, о чём он просил. Она была «умнее».
Арина держала бокал так, словно это была не ножка из тонкого стекла, а рукоять шпаги. Её взгляд был прикован к лицу свекрови.
— Я хочу от всего сердца поблагодарить вас. Спасибо за вашу неустанную заботу. За то, что вы так печётесь о репутации нашей семьи. И о моей, в частности. Редко встретишь человека, который так много времени и сил посвящает жизни своей невестки.
В зале повисло недоумение. Родственники переглядывались, не понимая, ирония это или искренность. Жанна Аркадьевна слегка прищурилась, её улыбка стала натянутой. Она почувствовала подвох, но ещё не видела ловушку. Костя тоже замер, его лоб прорезала морщинка беспокойства.
— Вы только что произнесли прекрасные слова о честности и верности, — продолжила Арина, её голос стал твёрже, обретая металлический оттенок. — И я не могу с вами не согласиться. Это действительно самое главное. Это тот фундамент, без которого любая семья — просто карточный домик, готовый рухнуть от первого же порыва ветра. Я хочу поддержать ваш тост и тоже выпить за честность. За ту самую честность, о которой вы так любите говорить за моей спиной.
Она сделала короткую паузу, обводя взглядом застывшие лица гостей. Официант замер с подносом в руках. Музыка, игравшая фоном, оборвалась на полуслове. И в этой внезапно возникшей плотной пустоте слова Арины прозвучали с оглушительной ясностью. Она снова повернулась к свекрови, и её милая улыбка превратилась в хищный оскал.
— Раз уж вы так уверены, что я гулящая, то расскажите всем собравшимся с кем именно вы нагуляли своего сына! Ведь вы сами мне проговорились, будучи пьяной, что он не от вашего мужа!
Время остановилось. Это были не просто слова. Это была разорвавшаяся бомба. Лицо Жанны Аркадьевны в одно мгновение потеряло свой холёный цвет, став сначала багровым, а затем мертвенно-серым. Её рот приоткрылся в беззвучном крике. Она схватилась рукой за область сердца, но не от боли, а словно пытаясь удержать внутри то, что рвалось наружу.
Костя остолбенел. Он смотрел на Арину так, будто видел её впервые в жизни. Его лицо превратилось в маску ужаса и полного непонимания. Рядом с Жанной Аркадьевной сидел её муж, тихий, неприметный мужчина, всегда бывший в тени своей властной жены. Он медленно повернул голову и посмотрел сначала на жену, потом на Костю, и в его глазах отразилось запоздалое, уродливое прозрение, от которого, казалось, он постарел на двадцать лет прямо сейчас.
Арина спокойно, не отводя взгляда от свекрови, допила своё вино и поставила пустой бокал на стол. Звук ударившегося о скатерть стекла был единственным звуком в зале.
— В отличие от вас, — добавила она с ледяным спокойствием, — я своему мужу верна.
И тут плотина прорвалась. Жанна Аркадьевна издала какой-то гортанный, звериный звук и, оттолкнув стул, рванулась вперёд, через стол, пытаясь дотянуться до Арины. Её лицо исказилось от ярости, превратившись в страшную маску. Она не кричала, она выла, размахивая руками, пытаясь вцепиться в волосы или в лицо невестке. Но её перехватил муж и двоюродный брат Кости, с трудом удерживая бьющуюся в их руках женщину. Праздник был окончен. Костя, наконец выйдя из оцепенения, мёртвой хваткой вцепился в руку Арины. Его пальцы были как стальные тиски. — Пошли отсюда, — прошипел он, не глядя на неё. И потащил её к выходу сквозь застывшую толпу гостей, мимо руин чужого юбилея и обломков своей собственной жизни.
Дорога домой была недолгой, но казалась бесконечной. Костя вёл машину, вцепившись в руль так, что костяшки его пальцев побелели. Он не смотрел на Арину. Его взгляд был устремлён вперёд, на убегающую под колёса серую ленту асфальта, но было очевидно, что он не видит ни дороги, ни других машин. Весь его мир сузился до пространства салона автомобиля, наполненного густым, тяжёлым молчанием. Арина сидела на пассажирском сиденье, глядя в боковое окно на проносящиеся мимо огни ночного города. Она не чувствовала ни вины, ни раскаяния. Только пустоту и странное, почти физическое облегчение, словно с плеч сняли неподъёмный груз, который она тащила годами.
Молчание было страшнее любого крика. В нём не было места для спора или оправданий. Это было молчание двух чужих людей, случайно оказавшихся в одной машине и едущих в одном направлении просто по инерции. Они подъехали к своему дому. Костя заглушил мотор, но не спешил выходить. Некоторое время он просто сидел, глядя в одну точку перед собой.
— Ты довольна? — его голос прозвучал глухо и безжизненно, как будто шёл из глубокого колодца. Это был не вопрос, а констатация.
Арина медленно повернула к нему голову. Она впервые за весь вечер посмотрела на него по-настоящему. На его осунувшееся лицо, на складку горечи у рта, на потухший взгляд. В нём не было гнева. Только опустошение.
— Этот вопрос ты должен задать не мне, Костя. А своей матери. И себе.
— Моей матери? — он хрипло рассмеялся, и в этом смехе не было ничего весёлого. — Ты уничтожила её. Ты растоптала её на глазах у всей семьи. Ты облила грязью не только её, но и меня. Моего отца. Всё. Ты сожгла всё дотла. Ради чего? Чтобы доказать свою правоту?
Он наконец повернулся к ней, и в его глазах она увидела то, чего боялась больше всего. Не ненависть, а полное, тотальное отчуждение. Его не интересовало, была ли правда в её словах. Его не волновало, сколько боли причинила ему и ей собственная мать. Его волновал только фасад. Та красивая, благополучная картинка, которую она сегодня безжалостно разорвала в клочья.
— Я ничего не сжигала, Костя. Я просто включила свет в тёмной комнате, где вы все привыкли жить на ощупь. То, что вы увидели, вам не понравилось. Но это не моя вина, — её голос оставался ровным и холодным. — Ты ни разу. Ни разу за все эти годы не попытался меня защитить. Ты просил меня молчать, терпеть, быть умнее. Ты прятал голову в песок, пока твоя мать методично втаптывала меня в грязь. Ты выбрал самый простой путь. И сегодня ты тоже сделал выбор. Ты вытащил меня из-за стола не для того, чтобы спасти от неё. А для того, чтобы спасти её от правды.
Каждое её слово было точным, выверенным ударом. Она не обвиняла, она анализировала. Препарировала их мёртвый брак прямо здесь, в тесном салоне автомобиля, пахнущего кожей и её духами.
— Она моя мать, — тупо повторил он, как будто это было универсальное оправдание всему.
— Да. Она твоя мать. А я была твоей женой. И ты позволил ей уничтожить нас. Я долго молчала ради тебя. Сегодня я заговорила ради себя.
Он смотрел на неё долго, изучающе. Словно пытался найти в её лице хоть тень той женщины, на которой когда-то женился. Но не находил. Та женщина умерла. От бесконечных унижений, от невысказанных обид и от его предательского молчания.
— Я больше не собираюсь быть твоим мужем, — произнёс он наконец, и эти слова повисли в воздухе, окончательные и бесповоротные, как приговор. — После того, что ты сделала… публично унизила мою мать… меня… Я не смогу жить с тобой.
Арина не дрогнула. Она ожидала этого. Более того, она сама подвела его к этому решению.
— Я и не прошу тебя об этом, — тихо ответила она. — Я не стану с тобой спорить.
Она открыла дверцу машины. Прохладный ночной воздух ворвался в салон, развеивая остатки их общей жизни. Она вышла, не оглянувшись, и пошла к подъезду. Костя ещё несколько минут сидел в машине, глядя ей вслед. Он не двинулся с места, когда она скрылась за дверью. Он остался один на один с руинами. С пепелищем, на котором уже никогда и ничего не вырастет…
