Первый бунт
На следующий день она не пошла к свекрови. Оставила телефон в беззвучном режиме, села у окна с чашкой кофе и просто смотрела на дождь. Это был маленький акт неповиновения. Её первый за долгое время.
Телефон вибрировал — сначала раз в час, потом чаще. Сначала звонила Маргарита Семёновна. Потом Артём. Но Ксения не отвечала. Она впервые почувствовала, каково это — не быть нужной каждую минуту. И не потому, что все справились. А потому что она сказала себе “стоп”.
К обеду Артём примчался домой. Был раздражён, хмур. Сразу с порога:
— Ты что устроила? Мама волновалась, думала, ты в аварию попала.
Ксения, всё ещё сидя с чашкой, ответила спокойно:
— Я хотела побыть одна. Просто побыть.
Артём смотрел на неё, будто не узнавал. Будто рядом сидела другая женщина.
— Ты же сама говорила, что ей тяжело. Что ей нужна помощь.
— Да, — кивнула она. — Но знаешь, кто тоже устал? Я.
Он растерялся. Может быть, даже впервые задумался. Но вместо слов понимания выдал:
— Ты драматизируешь. У всех так. Это — жизнь.
Ксения встала. Спокойно. Без крика. Без упрёков.
— Если у всех так, значит, что-то не так у всех. Я так больше не могу.
И ушла в спальню, закрыв за собой дверь. Оставив его одного — не только в комнате, но и в этом ощущении, что она больше не молчит.
Впервые за долгое время она не чувствовала вины. Только усталость и странное, тихое облегчение. Как будто она сделала первый вдох после долгого погружения под воду.
Точка невозврата
Прошла неделя. Ксения начала вставать раньше — не для готовки, не для того, чтобы погладить рубашки. А чтобы просто побыть одной. Пить кофе на балконе. Читать книгу. Делать ничего.
Она не говорила с Артёмом о “серьёзном”. И он, похоже, решил, что всё вернулось на круги своя. Только теперь его жена стала тише. Без претензий. Без обсуждений. Он решил — буря прошла.
Но внутри Ксении всё уже изменилось. Каждый день — как переоценка. Каждый жест, каждое слово — как весы:
“А мне это надо?”
“А я где в этой картине?”
В один из дней она не пришла за сыном в сад. Позвонила бабушка, возмущённая:
— Мы с Артёмом договорились, что ты забираешь!
— Нет, — ответила Ксения. — Мы не договаривались. Мне никто не сказал.
— Ты специально всё портишь, да? Чтобы мы чувствовали вину?
Она улыбнулась, глядя в окно:
— Нет. Я просто больше не беру вину, которая не моя.
Этот ответ был началом конца. После него начались “разговоры”. Сначала с Артёмом — грубые, резкие. Потом — с родителями. Потом — с самой собой.
Именно в это время Ксения впервые пошла к психологу. Не потому, что “больна”. А потому, что устала доказывать своё право быть живой.
Она впервые произнесла:
— Я больше не хочу быть удобной. Я хочу быть собой.
Слова были страшными. Освобождающими. Как если бы она вышла из тени, в которую сама себя и загнала.
Свобода
Через месяц Ксения сняла себе небольшую студию недалеко от работы. Светлую, с книгами, как в детстве. Без телевизора. С зелёным креслом у окна.
Артём не верил до последнего. Писал, злился, просил “вернуться в семью”.
— У тебя же всё было. Муж. Ребёнок. Стабильность.
— У меня было ничего, — отвечала она. — У вас была я. А у меня не было даже себя.
Свекровь звонила, рыдала. Говорила, что Ксения “сломала сына”. Что “так не делают нормальные женщины”. Но Ксения больше не слушала. Просто клала трубку.
Сына она видела часто. Тот по-детски спокойно отнёсся к новому укладу. Рисовал у мамы на кухне. Лепил зверей из пластилина. И говорил:
— Здесь ты улыбаешься чаще.
Однажды Ксения проснулась в субботу поздно. Солнце било в окно, кофе остывал в чашке. На стене висели её акварели — старое хобби, которое она вернула. На экране телефона — ни одного пропущенного.
Она смотрела на своё отражение в зеркале — не уставшую, не загнанную. Женщину. Себя.
И сказала вслух:
— Теперь — я.
Это не был счастливый финал. Но это был начало настоящей жизни. Не удобной. Не идеальной. Но — своей.
