— Привет, — сказал он. — Я правильно понимаю, ты тут устроила переворот?
— Устраивайся поудобнее, товарищ майор. Сейчас будут допросы и пытки.
Он усмехнулся, шагнул в прихожую и снял куртку:
— Где остальные?
— В изгнании. В ссылке. Возможно, уже строят шалаш у Татьяны Ивановны на даче.
— Не вернётся?
— А я — их что, подписывала?
Виталий присел на стул, посмотрел на Иру внимательно, как будто впервые видел её всерьёз.
— Ты сильная, конечно. Не каждый бы решился.
— Я не решалась. Я выживала.
Она поставила перед ним чашку кофе. Он кивнул.
— А Димку правда выгнала?
— А что, у вас там очередь? Собрался жить у меня?
— Я? Нет. Я — с гостиницы. У меня командировка. Но история — громкая. Мама всем уже растрезвонила, что ты сломала семью и выжила всех из дома.
— Классика. Я разрушительница быта и моральных устоев. А по факту — просто устала терпеть взрослых мужиков, которых мамочка гладит по голове даже в пятьдесят.
Виталий чуть усмехнулся:
— Ты всегда такая была?
— Какая?
— Прямая. Жёсткая. И такая… одна.
Ирина уселась напротив.
— Скажи честно. Ты веришь, что у женщины есть шанс выжить в семье, где два брата и мать — это три фронта, и все без дипломатии?
— Нет, — сказал он. — Не верю. Я сам из неё сбежал.
— Ну вот и славно. Значит, не у меня одной голова варит.
Он вдруг посмотрел на неё чуть теплее, чем нужно было в этот момент.
И она это заметила.
— Ты чего приехал, на самом деле?
Он сделал глоток кофе. Поморщился — она крепко варила, как жизнь.
— Хотел спросить… Ты серьёзно настроена на развод?
Ирина нахмурилась.
— Виталий. Я не на собрании дачного кооператива. Я — в своей квартире, одна, после пятнадцати лет брака с маменькиным сынком. Как думаешь?
Он кивнул.
— Тогда, может, подкину тебе дровишек.
— Что?
Он вытащил из куртки папку. Обычную, чёрную. С застёжкой. Положил на стол.
— Это документы. Наследство от отца. Квартира. Большая. На «Соколе». Он оформил всё на Димку. Мама настояла. Говорила, ты и так устроена.
Ирина застыла.
— Какая квартира?
— Та самая. Где Алексей с тобой ещё жили первые два года. Потом продали свою, въехали сюда. А ты — в ипотеку. А Алексей, ты же знаешь, с бумагами был как младенец с гранатой. Всё через мать.
— И это — квартира отца? — голос её стал металлическим.
— Была. Он умер — её отдали Димке. Ты не знала?
Она откинулась на спинку стула, медленно выдохнула.
— Вот почему мама так уверенно вселяла в меня «временно нуждающегося». Потому что по версии семьи, я уже приютилась, а значит, могу делиться. Раз богатство ушло не мне — пусть хотя бы квадратными метрами поторгуюсь.
— Ты злишься, — спокойно сказал Виталий.
— Нет, — так же спокойно ответила Ирина. — Я просветлела.
— Слушай, я понимаю, что это мерзко. Но я подумал, ты должна знать. Ты не одна тут сражалась. Мы просто молчали, как идиоты.
— «Мы»? А ты что делал?
— Смотрел. Сбоку. Как трус. Но зато теперь вот — смотрю на тебя и думаю: зря. Надо было раньше тебя увидеть.
Она рассмеялась. Устало, но искренне.
— Раньше? Я была вся в бегах, ипотеке и ужинах для трёх мужчин. Не думаю, что ты бы справился с моими гарнирами.
Он поднялся, взял её руку. Неожиданно. По-мужски.
— Дай мне шанс. Хоть поговорить. Не как брат твоего бывшего, а как тот, кто тебя уважает.
Она смотрела на него долго. Не отводя глаз.
— Завтра. Вечером. Кино и чай. Но без семьи. Даже в разговорах.
Он кивнул. И ушёл.
А она осталась сидеть, уставившись на папку с документами. И впервые за много лет подумала: а ведь, может быть, всё только начинается?
Ирина вышла из ЗАГСа с тонкой папкой в руках. Там было всё: фамилия, перечёркнутая чёрной полосой, свидетельство о расторжении брака, и тишина — такая, которую не воспроизведёт ни один звукозаписывающий аппарат.
Вокруг ходили люди, смеялись, фотографировались. У кого-то свадьба. У кого-то жизнь начинается. А у неё — закончился сезон. Один, долгий. Пятнадцать серий. Сюжет — не шедевр. Зато реалистично.
«Вот вам и семейные ценности. Разводится не больно. Больно жить в вечном компромиссе с чужими людьми на своей кухне», — подумала Ирина, доставая телефон.
На экране — смс от Виталия:
«Уже на месте. Подъеду к 19:00. Всё готово»
Она не ответила сразу. Подождала. Подумала. Подышала.
К шести была дома. Закинула папку с разводными документами в ящик. Переоделась. Натянула свои любимые — домашние, растянутые, тёплые. Такие, что если в них кто-то остаётся ночевать — значит, это уже надолго.
В половине седьмого звонок в дверь.
— Привет, — сказал Виталий, войдя. — Ты похожа на человека, который больше не обязан никому улыбаться по расписанию.
— Я и не обязана, — усмехнулась Ирина. — Только чай сегодня сам заваривай. У меня режим: свобода и минимальное обслуживание.
— Я с продуктами, — он поставил на стол сумку. — Кино не принёс. Но принёс кое-что поважнее.
— Ещё одну папку? — она прищурилась. — Надеюсь, не завещание от тайного дяди из Армении?
— Нет. Это повестка.
— Куда?
Он достал из пакета бутылку вина, две закуски и флешку.
— Война. Против несправедливости. Против семейного шантажа. Против квартирных манипуляций. И, между прочим, я тоже в списках — мама решила, что раз уж ты ушла, меня нужно срочно женить. На… угадай на ком?
Ирина взяла бокал, уселась на диван.
— На учительнице танцев, которую она подкармливает котлетами?
— Почти. На соседке из третьего. С двумя детьми. Мама говорит: «Женщина испытанная, проверенная. И, главное, с опытом совместной жизни». Ну а что — любовь тут ни при чём, главное — чтоб чай вовремя наливала.
Ирина фыркнула:
— Мама у вас — как бухгалтер в ЖЭКе. Главное — чтоб всё по регламенту. Чувства потом, после оформления.
— Именно, — вздохнул он. — Поэтому я сегодня здесь. Потому что не хочу больше жить по регламенту. Я — не приложение к семье. Я — взрослый человек.
— Я уже слышала эту речь. Только раньше она звучала из уст твоего брата, когда он хотел переехать от мамы ко мне. А потом стал её копией. Ты уверен, что не заразно?
— На всякий случай проверюсь, — Виталий отпил из бокала. — Но вообще-то, я приехал ещё за одним.
— Не говори, что хочешь остаться.
— Хуже, — он посмотрел прямо в глаза. — Я хочу остаться насовсем.
Тишина.
— Ты с ума сошёл, — тихо сказала Ирина. — У тебя даже зубная щётка в гостинице.
— Куплю новую. Ты же сказала: у тебя тут теперь демократия и минимальное обслуживание. Я как раз подхожу под условия.
— Ты не понимаешь, Виталий. Мне не нужен ещё один родственник в доме. Даже если он нормальный. Даже если он симпатичный, и вдруг кажется, что мы подходим друг другу. Я только что развелась. Я не собираюсь снова вписываться в этот сериал.
— Это не сериал. Это… короткометражка. Без соплей. Просто — давай попробуем не как раньше. Без обязательств, без давления. Два взрослых человека. У тебя — жизнь. У меня — ремонт в голове. Вдруг совпадёт?
Она встала. Подошла к окну.
За стеклом — фонари, машины, город, который не знал, сколько боли и сарказма уместилось в этой кухне за последний месяц.
— А если нет? — тихо спросила она.
— Тогда я уйду. По своей воле. Без скандалов. И ты снова будешь одна. Только уже с уверенностью, что рискнула.
Она повернулась.
— Слушай, Виталий… у тебя всё так просто?
— Нет, — он встал. — Но я устал жить сложно. Я хочу просыпаться и не бояться, что за спиной опять мама, брат и их крестовый поход за правду. Я хочу завтракать с тобой. Или не завтракать. Но чтоб ты была.
Он подошёл ближе. Слишком близко.
Она не отступила.
— Хорошо. Но, Виталий, если ты однажды утром вдруг предложишь мне приютить твоего племянника, потому что у него сломалась PlayStation, я выброшу тебя вместе с геймпадом. Договорились?
Он рассмеялся и обнял её.
— Договорились. Только я не играю в игры.
— Вот и отлично. А теперь иди заваривай чай. Ты обещал.
Он пошёл на кухню.
А она осталась в комнате. И впервые за последние годы не чувствовала страха. Ни перед будущим, ни перед новым началом. Потому что, как ни странно, иногда настоящая свобода — это не одиночество.
А возможность выбирать тех, кто будет рядом.
И на этот раз она выбирала сама.