Галина Петровна мыла посуду и всё услышала.
Не нарочно — просто кухня в их квартире была устроена так, что вытяжка не работала уже третий год, окно приходилось держать открытым, а Сергей разговаривал по телефону на балконе, который с одной стороны примыкал к кухне. Дверь на балкон была чуть приоткрыта. Был октябрь, но ему не было холодно — он ходил в свитере и тапках, прижимая телефон к уху.
Она заканчивала мыть сковороду. Ту самую сковороду, которую купила три года назад на свои деньги — тяжёлую, чугунную, хорошую. Тогда Сергей говорил, что не нужно тратить столько на сковородку, что у них уже есть совершенно нормальная, старая советская, бабушкина. Она всё равно купила. Теперь он на ней каждое утро жарит яичницу и говорит, что вкус совсем другой.
«Моя жена тупа как пень, настоящая дубовая башка. Я уже нашёл покупателя на её квартиру», — тихо рассмеялся её муж в трубку.
Галина Петровна осторожно поставила сковороду на сушилку. Осторожно. Потом взяла следующую тарелку.
«Нет, она ничего не знает. И я не собираюсь ей заранее говорить. Зачем? Пусть сидит спокойно и не суетится. Я уже поднял документы, всё посмотрел — она там единственная собственница, но мы в браке, значит, это совместно нажитое имущество…»
Тарелка была с маленькой трещиной по краю. Галина Петровна помнила, когда она треснула — год назад Сергей уронил ее, когда сушил. Она не выбросила ее, потому что было жаль; тарелка была хорошая, глубокая. Она положила ее к другим.
« Нет, риэлтор — это мой знакомый, все чисто. Он говорит, что можно провернуть быстро. Главное — ее подпись. Она подпишет, куда ей деваться? Я скажу, что оформляем налоговый вычет или что-то такое. Она в этом не разбирается.»
Галина Петровна выключила воду.
Она вытерла руки полотенцем, висящим на ручке духовки — льняным, вышитым петухами, привезенным из Суздаля шесть лет назад, когда они еще ездили куда-то вместе.
Она вышла в коридор. Накинула пальто. Сапоги. Взяла сумку с вешалки.
В сумке было все, что ей сейчас нужно: кошелек, телефон, ключи от маминой квартиры.
Та самая квартира. Мамина. Двухкомнатная квартира в Черёмушках, которую мать оставила ей три года назад. Не им — ей. Мать, которая никогда особо не любила Сергея — а может, просто лучше видела, чем она — написала завещание только на имя дочери, без каких-либо совместных прав. Тогда Галина Петровна огорчилась: ей показалось, что мать специально делает что-то против семьи, против мужа. Сергей тоже обиделся — неделю ходил недовольный, говоря, что это неуважительно.
Теперь она вспоминала о матери с такой острой, запоздалой нежностью, что ей пришлось остановиться в коридоре и постоять несколько секунд, глядя на свое отражение в зеркале.
Пятьдесят два года. Темные волосы с проседью, которые она давно перестала красить. Серые глаза. Пальто цвета темного шоколада, купленное на распродаже в прошлом году.
Обычная женщина.
Не деревянная.
Она открыла входную дверь и вышла.
Нотариус принял ее через сорок минут.
Его звали Антон Валерьевич, и он был деловым человеком немногословным — именно тот человек, который ей был сейчас нужен. Галина Петровна позвонила ему из лифта, спускаясь вниз: они были знакомы через ее подругу Риту, он не раз помогал ей с вопросами после смерти матери, и она знала, что по субботам он работает до трех.
Было двенадцать сорок пять.
« Галина Петровна, я слушаю », — сказал он, когда она вошла в его кабинет.
Небольшой кабинет, полки с папками, запах кофе и чуть старой бумаги. За окном гремела улица.
« Мне нужна консультация, — сказала она. — Быстро. У меня есть квартира — по наследству от матери. Я единственная собственница. Мы женаты семнадцать лет. Муж хочет ее продать и уже нашел покупателя. Он меня не предупредил. Я узнала случайно.»
Антон Валерьевич посмотрел на нее. Снял очки. Потер переносицу.
« Квартира получена по наследству? » — уточнил он.
« Да. По завещанию. Три года назад.»
« Тогда это ваша личная собственность, — сказал он. — Не нажитое совместно. Статья 36 Семейного кодекса: имущество, полученное в дар или по наследству, не является совместной собственностью супругов. У мужа нет к нему прав.»
« Он думает иначе.»
« Он ошибается, — без эмоций сказал Антон Валерьевич, как факт. — Он не может ее продать без вашего согласия. Ни один сознательный нотариус не удостоверит такую сделку без вашего личного присутствия. А если он как-то добудет вашу подпись обманом — это уже уголовное дело. Мошенничество.»
Галина Петровна кивнула.
« Что мне делать сейчас?»
« Прежде всего убедитесь, что у вас на руках оригиналы документов на квартиру. Свидетельство о наследстве, выписка из Единого государственного реестра на ваше имя. Где они?»
« Дома, — сказала она, потом запнулась. — В ящике стола в спальне.»
« Заберите их сегодня. Положите туда, куда у мужа нет доступа. К подруге, в банковскую ячейку — куда угодно.»
« Хорошо.»
«Во-вторых», — он сделал паузу, — «ты понимаешь, что это не только юридический вопрос?»
«Понимаю», — сказала Галина Петровна.
«Что ты собираешься делать?»
Она не сразу ответила. Она посмотрела в окно — там, на улице, шел мужчина с рыжей собакой. Собака тянула поводок в сторону к газону, а мужчина шел и смотрел в телефон, и как-то их направления не совсем совпадали.
«Я еще не знаю», — сказала она наконец. — «Но сперва я возьму документы.»
Два часа спустя она вернулась домой.
Сергей сидел перед телевизором с кружкой чая, смотрел какую-то рыболовную передачу, которую любил по выходным. Он обернулся, когда она вошла.
«Куда ты ходила?»
«По делам», — сказала она. Она прошла мимо него в спальню.
«Какие дела в субботу?»
«Свои.»
Она открыла ящик стола. Папка с документами была на привычном месте — под стопкой старых журналов. Галина Петровна взяла папку, не торопясь, и проверила содержимое: свидетельство о наследстве, выписка из Единого госреестра, завещание, технический паспорт. Всё было на месте.
Она положила папку в сумку.
Потом она пошла в гостиную.
Сергей снова смотрел телевизор. На экране мужчина в оранжевом жилете объяснял что-то про рыболовные снасти.
«Сергей», — сказала она.
«Мм?» Он не обернулся.
«Посмотри на меня.»
Что-то в её голосе заставило его обернуться. Он посмотрел. Он увидел её лицо, сумку на плече, пальто — она даже не сняла пальто.
«Что случилось?»
«Ничего не случилось», — сказала она. — «Я просто хочу, чтобы ты знал: я слышала твой разговор. Сегодня. На балконе.»
Он промолчал. Что-то изменилось в его лице — она внимательно смотрела и увидела это: вспышка страха, потом что-то вроде расчёта, потом появилось выражение оскорбленной невинности, которое она знала так хорошо.
«Какой разговор? О чём ты говоришь?»
«О квартире», — спокойно сказала она. — «О покупателе, которого ты уже нашёл. О том, что я — пень дубовый и ничего не подозреваю.»
«Галя, ты неправильно поняла…»
«Сергей», — перебила она, и в её голосе не было ни раздражения, ни слёз, не было той высокой ноты, которую он умел довести до истерики за пятнадцать минут. — «Не надо. Я была у нотариуса. Квартира — моя личная собственность. Наследство не делится. Думаю, ты и сам это знаешь.»
Он посмотрел на неё.
«Я взяла документы», — она слегка приподняла сумку. — «Они будут в надёжном месте.»
«Галя, подожди, ты серьёзно?» Он встал. — «Я просто… это был разговор, просто разговор, я не…»
«Я не хочу сейчас говорить», — сказала она. — «Мне нужно подумать. Я уеду к Рите на несколько дней.»
«К Рите? Ты с ума сошла? Из-за какого-то телефонного разговора?»
«За семнадцать лет», — сказала Галина Петровна. — Спокойно, без злости. — «Прощай, Сергей.»
Она ушла.
Рита жила в трёх остановках троллейбуса, в старом доме с высокими потолками и кошкой по имени Брошка, которая сразу пряталась под кровать при виде гостей и оставалась там, пока гость не приносил ей что-нибудь вкусное.
По пути Галина Петровна купила пачку лакомства для кошек.
«Боже мой», — сказала Рита, открывая дверь и увидев подругу на пороге — с сумкой, в пальто, с совершенно спокойным лицом. — «Заходи немедленно.»
Брошка вышла из-под кровати через двадцать минут, съела лакомство с ладони Галины Петровны и позволила себя почесать за ухом. Животные чуют, когда человеку нужно именно это — тёплое живое существо рядом, которое ничего не требует и ни о чём не спрашивает.
Рита поставила чайник. Достала печенье. Села напротив и слушала.
Галина Петровна рассказала ей всё — коротко, без лишнего. Сковородка, балкон, слова «пень дубовый», нотариус, документы в сумке, его лицо, когда она сказала: «Я слышала».
«А ты как?» — спросила Рита, когда та закончила.
«Со мной всё хорошо», — сказала Галина Петровна. И это было правдой. Странной правдой, но всё же правдой. «Знаешь, я не плачу. Я думала, что буду плакать. Но я не плачу.»
«Потому что ты уже давно это знала.»
Галина Петровна задумалась над этим. Она взяла кружку обеими руками.
«Наверное. Я не знала это вот так — конкретно. Но чувствовала что-то подобное. Давно.»
«А теперь?»
«Не знаю. Я подумаю. Можно я побуду у тебя несколько дней?»
«Столько, сколько нужно», — сказала Рита без колебаний.
Брошка перелезла с подоконника на диван, устроилась рядом с Галиной Петровной и начала мурлыкать. Это было неожиданно — обычно кошка не залезала на диван к гостям. Рита подняла брови, а Галина Петровна опустила руку и почесала Брошку за ухом.
«Расскажи что-нибудь», — попросила она. «О своей жизни. Об Антошке, о работе. Обычное что-нибудь.»
И Рита рассказала ей. О сыне, который поступил на заочное обучение и теперь работал в автосервисе, и казалось, что он нашёл себя. О огороде на даче и о том, как в этом году выросла невероятно большая тыква, и теперь никто не знал, что с ней делать. О соседке Зинаиде Михайловне, которая завела собаку в восемьдесят лет, и эта собака стала настоящим счастливым событием для всего подъезда.
Галина Петровна слушала и пила чай, а за окном темнело, и в углу светила торшер, и рядом мурлыкала Брошка, и было тихо, и — странно — было хорошо.
Первые три дня телефон звонил без остановки.
Сергей звонил по семь-восемь раз в день. Сначала у него был обиженный голос — он не понимал, как она могла так поступить, это был всего лишь пустой разговор, он никогда не имел в виду ничего подобного, она всё неправильно поняла. Потом голос стал примирительным — возвращайся домой, давай нормально поговорим, не надо дуться. Потом раздражённым — ты взрослая женщина, должна уметь разговаривать, а не убегать.
Галина Петровна не отвечала каждый раз. Когда отвечала, говорила кратко: она думает, ей нужно время, она сама ему позвонит.
На четвёртый день позвонила его сестра Людмила.
«Галя, ну что ты? Он переживает, возвращайся домой.»
«Люда», — сказала Галина Петровна. «Ты знала?»
Пауза.
«Знать что?»
«Про квартиру. Про покупателя.»
Пауза была дольше, чем нужно честному человеку.
«Галя, он просто сказал, что ты думаешь о продаже квартиры, что тебе нужны деньги…»
«Понятно», — сказала Галина Петровна.
«Ну, он не плохой человек, просто…»
«Люда, я тебя прошу: больше не звони мне по этому поводу. Я сама разберусь.»
И она разобралась.
Конечно, не за четыре дня. Не за неделю. Жизнь редко разбирается быстро, особенно если ей семнадцать лет и внутри столько всего запуталось — общая квартира, общие знакомые, общая история, общие привычки, как то, что он всегда досаливал суп, а она всегда открывала форточку на ночь, и его это раздражало, но он терпел.
Галина Петровна позвонила юристу — не нотариусу, а именно семейному юристу, которого нашла через знакомых. Женщина лет сорока, деловая, без лишних слов. Встретились в маленьком офисе. Галина Петровна принесла папку с документами и объяснила ситуацию.
«Квартира чистая», — сказала юрист, изучив бумаги. «Получена по наследству, не совместно нажитая. Это плюс. Теперь — чего вы хотите в итоге?»
«Развод», — сказала Галина Петровна. Она произнесла это слово вслух впервые, и оказалось, что оно не такое тяжёлое, как она ожидала. «И наша совместная квартира. Мы купили её вместе, в браке. Я хочу понять, на что имею право.»
«Совместно нажитое имущество делится пополам, если нет брачного договора.»
«Договора нет.»
«Тогда пополам. Или вы продаёте её и делите деньги, или один выкупает долю другого.»
Галина Петровна кивнула. Задумалась.
«Мне не нужна эта квартира», — медленно сказала она. — «Я предпочитаю жить в маминой. Там меньше места, но она моя. Совсем моя.»
«Тогда вы можете отказаться от своей доли в обмен на компенсацию, — сказал юрист. — Он выплатит вам половину рыночной стоимости. Или договоритесь о собственности — мебель, машина, всё, что у вас есть.»
«Машина оформлена на него, но мы купили её вместе.»
«Значит, это тоже совместное имущество.»
Они разговаривали ещё час. Галина Петровна записывала всё в тетрадь — аккуратно, как привыкла записывать важные вещи всю жизнь. Адвокат отвечал по существу, без жалости и без осуждения — только факты, цифры, варианты.
Когда Галина Петровна вышла на улицу, уже был вечер. Фонари горели. Шёл мелкий дождь.
Она остановилась на ступенях и подняла лицо. Дождь был холодный, октябрьский, почти слепой.
Она стояла так минуту, а может и дольше.
Потом она достала телефон и написала Сергею: «Нам нужно встретиться и поговорить. Не дома. Кафе на Садовой, завтра в одиннадцать.»
Он ответил через минуту: «Хорошо.»
Кафе на Садовой было таким местом, куда не ходят ради еды. Деревянные столы, окна во всю стену, запах кофе и корицы. Галина Петровна пришла на десять минут раньше, выбрала столик у окна, заказала латте. Она смотрела на улицу — люди шли с зонтами, и в этом обычном утреннем движении было что-то успокаивающее.
Сергей пришёл вовремя. Она не видела его восемь дней. Он выглядел уставшим — круги под глазами, небритый. Он сел напротив неё, не снимая куртки.
«Холодно», — сказал он.
«Да», — согласилась она.
Официант принёс ей кофе. Сергей заказал американо.
Они посидели немного молча.
«Галя», — начал он. — «Я хочу объяснить…»
«Сергей», — перебила она. Не резко, просто чтобы направить разговор. — «Я пришла не для того, чтобы ты объяснял. Я пришла, чтобы мы могли договориться. По-человечески, без суда, если получится.»
Он посмотрел на неё.
«О чём договориться?»
«О разводе, — сказала Галина Петровна. — И о разделе имущества.»
По его лицу что-то промелькнуло — сразу несколько выражений подряд. Она смотрела и не отводила взгляда.
«Ты серьёзно.»
«Абсолютно серьёзно.»
«Галя, это всё… из-за одного разговора? Который ты, к тому же, неправильно поняла…»
«Я всё поняла правильно», — сказала она спокойно. — «И дело не в одном разговоре. Ты это знаешь.»
Он замолчал.
За окном мимо прошла женщина с большой клетчатой сумкой и маленькой собакой на поводке. Собака останавливалась у каждого столба.
«Чего ты хочешь?» — наконец спросил он.
«Наша квартира — пополам. Я уступаю свою долю за компенсацию. Половина рыночной стоимости. Вызовем оценщика вместе. Машина тоже — или продаём и делим деньги, или ты выплачиваешь мне половину. Мне больше ничего не нужно.»
«Это много денег», — произнёс он.
«Я знаю.»
«Где же мне взять такие деньги?»
«Это не мой вопрос, Сергей. Можешь взять кредит. Или продать квартиру и купить что-то поменьше. Или разделить выручку честно.»
«Честно», — повторил он с какой-то горечью.
«Именно так.»
Она пила кофе. Он смотрел на стол.
«Мы могли бы попробовать», — тихо сказал он. — «Поговорить нормально, что-то поправить. Семнадцать лет — это не…»
«Сергей», — сказала она. — «Я слышала, как ты называл меня деревянной. Я слышала, как ты смеялся в телефон. Я слышала, как ты говорил, что я не догадаюсь. Это не была злость, не был скандал — это было… обычно. Как будто ты так думал давно.»
Он не ответил.
«Может, ты и правда так думаешь», — сказала она без обиды. — «Это твоё право. Но я не хочу жить с человеком, который так обо мне думает. И не хочу подписывать документы, не читая, и не хочу, чтобы решения обо мне принимались без меня. Ни тобой, ни кем-либо ещё.»
Он сидел очень тихо.
«Ты сильно изменилась», — наконец сказал он.
«Нет», — сказала Галина Петровна. «Ты просто не смотрела».
Они пришли к соглашению.
Не сразу — потребовалось ещё три встречи, оценщик, несколько звонков адвокатам с обеих сторон и один разговор на повышенных тонах, после которого она покинула кафе, дошла до ближайшей скамейки, посидела там десять минут, наблюдая за голубями, и вернулась.
Они договорились: он выплатит ей компенсацию за её долю в квартире — не сразу, а частями, через банк, официально. Машина останется у него, и он заплатит ей разницу. Что касается мебели — всё, что она захочет, она заберёт; остальное останется ему.
Она взяла немного мебели: кресло, которое принесла из квартиры матери. Торшер, который сама выбрала восемь лет назад. Несколько книг. И чугунную сковороду.
Грузчики управились за два часа.
Квартира её матери пахла немного необжитостью — так пахнут все квартиры, когда в них долго никто не живёт. Галина Петровна открыла окна, несмотря на ноябрь. Она прошлась по комнатам. Потрогала мамины занавески на кухне — белые, с мелким синим рисунком, чуть выцветшие. Их бы заменить. А может, нет — пусть пока останутся.
Она поставила кресло у окна. Включила торшер.
Брошка, которую Рита позволила ей взять «временно, пока ты не устроишься» — и обе знали, что это навсегда — вышла из переноски, обошла всю квартиру по периметру, понюхала всё, что можно было понюхать, и устроилась в кресле.
«Слезай», — сказала Галина Петровна.
Брошка посмотрела на неё и не слезла.
«Ладно», — согласилась она.
Она поставила чайник. Пока он закипал, стояла у окна, смотрела на огни на другой стороне улицы, на проезжающие машины, на кого-то, выгуливающего собаку внизу. Всё обычно, всё как всегда.
Зазвонил телефон. Подруга Рита написала: «Как ты там?»
Галина Петровна ответила: «Пью чай. Кот занял кресло. У меня всё хорошо.»
Рита прислала смеющийся смайлик и сердце.
Чайник вскипел.
Она взяла чашку — обычную белую, без надписей, из материнского буфета. Заварила чай — материнский чай, который всё ещё оставался в жестяной банке с нарисованным слоном. Мама любила его крепкий; Галина Петровна тоже.
Она села у окна, рядом с Брошкой — кошка глянула на неё исподлобья, но не сдвинулась. Галина Петровна положила руку рядом, и кошка ткнулась в неё носом.
За окном наступал вечер. Обычный ноябрьский вечер.
И всё, что было нужно сейчас, было здесь: горячий чай, тёплый кот, окно с огнями, тишина — тишина, которая была её собственной, а не чужой.
Дубовый пенёк.
Да будет так.
Декабрь пришёл рано и сразу — с морозом, с короткими днями, с тем особым запахом, который бывает только в начале зимы: немного снега, немного дыма, немного чего-то ещё безымянного, чего-то, что всегда слегка сжимает сердце и напоминает о детстве.
Галина Петровна любила декабрь. Это был один из тех маленьких фактов о себе, которые человек узнаёт только когда начинает жить один: что она любила декабрь, что лучше спала с чуть приоткрытой форточкой, что по утрам ей не нужно говорить — она может пить кофе в тишине, и это будет лучшим началом дня.
Её коллеги на новой работе оказались тактичными людьми. Никто не лез с расспросами. В первый день главный бухгалтер, Светлана Николаевна — женщина лет пятидесяти пяти, с густыми крашеными волосами и очень прямой спиной — просто сказала: «Ты быстро всё поймёшь; здесь не страшно.» И оказалась права — было не страшно. Галина Петровна разобралась в программе за неделю, а остальное — за две. К концу января она уже чувствовала себя так, как должна: не как гостья, но и не как мебель — как человек на своём месте.
Иногда после работы она заходила в соседний магазин — тот самый, где продавали хороший кофе на вес. Покупала немного, выбирала не спеша, нюхала разные сорта. Молодой продавец с серьгой в ухе стал её узнавать и иногда предлагал что-нибудь новое: «Попробуйте этот эфиопский, только что привезли, интересный.»
Маленькая жизнь. Но своя.
По субботам она убиралась. Квартира матери была маленькая, уборка занимала максимум два часа — но делала она это не торопясь, не спеша: протирала мамины полки, переставляла мамины чашки в шкафу и иногда находила что-то, чего раньше не замечала. В ноябре она нашла в ящике туалетного столика старую фотографию — мать молодая, лет тридцать, в светлом платье, смеётся, смотрит куда-то мимо объектива. Галина Петровна долго держала фотографию в руках.
Она поставила её на подоконник, прислонив к цветочному горшку с геранью — герань тоже была мамина, пережила два года без хозяйки и теперь, казалось, радовалась регулярному поливу.
«Мама», — сказала она вслух. Просто так. Брошка подняла голову с кресла и посмотрела на неё.
Галина Петровна улыбнулась — кошке, матери на фотографии, декабрьскому окну.
В январе позвонила Людмила, сестра Сергея. Галина Петровна уже решила не отвечать, но потом подумала — Людмила лично ей ничего плохого не сделала; просто у неё такой брат. Поэтому ответила.
«Галя, привет», — осторожно сказала Людмила. «Как ты?»
«У меня всё хорошо», — сказала Галина Петровна.
«Я слышала, ты нашла новую работу?»
«Да.»
«Это хорошо. Правда, хорошо», — в голосе Людмилы было что-то искреннее, и Галина Петровна это услышала. «Я поэтому звоню… Ты тогда на меня обиделась? Когда я говорила о Серёже?»
«Я не обижалась», — сказала Галина Петровна. «Я тебя поняла. Он твой брат.»
«Да», — Людмила помолчала немного. «Знаешь, я тогда ему сказала. Потом. Что он дурак. Что так нельзя. Он особо не слушал, но я сказала.»
«Спасибо, Люда.»
«Если хочешь, давай встречаться иногда. Просто так, на кофе. Мы ведь знаем друг друга восемнадцать лет.»
Галина Петровна задумалась на секунду.
«Давай», — сказала она. «Только не сейчас. Может быть, весной.»
«Весна — хорошо», — согласилась Людмила. «Позвони мне.»
«Позвоню.»
Она убрала телефон и подумала, что и это тоже часть взрослой жизни — умение отличать людей, которые были рядом с ситуацией, от людей, которые были самой ситуацией. Людмила просто была рядом. Это другое.
В марте, когда снег почти растаял и двор был покрыт мокрыми прошлогодними листьями, она встретила Сергея у магазина возле его дома — проходила мимо и зашла за хлебом.
Он выходил из магазина, а она заходила. Они остановились на секунду.
«Здравствуй», — сказал он.
«Здравствуй», — сказала она.
«Как ты?»
«Хорошо. А ты?»
«Тоже», — он замялся. «Ты хорошо выглядишь.»
«Спасибо.»
Она зашла в магазин. Взяла хлеб. Стояла на кассе и думала, что надо зайти к Рите в воскресенье — Рита собирала компанию посмотреть фильм, что-то новое, французское, о женщине, которая уходит от мужа и открывает пекарню. Рита сказала: «Там всё так ясно показывают, что смеёшься и плачешь одновременно.»
На кассе стояла молодая девушка лет двадцати, с розовыми наушниками на шее. Она пробивала товары и тихо напевала что-то себе под нос.
Галина Петровна расплатилась. Вышла на улицу.
Сергей уже ушёл.
Она пошла к своей машине — своей собственной машине, маленькой корейской, купленной в январе на часть компенсации — и подумала, что в воскресенье надо приехать к Рите пораньше, чтобы помочь накрыть на стол. А еще, что Брошка этим утром вела себя странно — сидела у входной двери и что-то пела на кошачьем языке; стоит отвезти её к ветеринару на плановый осмотр. И что завтра будет первый рабочий день на новом месте — она нашла работу в конце января, бухгалтером в небольшой компании, и люди там оказались хорошие, и офис маленький, но с окном с видом на парк.
Значит, деревянная.
Она улыбнулась. Сама себе, просто так.
Она вспомнила, как мать иногда говорила: «Галечка, дерево — это хорошо. Дерево гнётся, но не ломается. Ломается камень.» Мать говорила много таких вещей, казавшихся тогда просто словами, а теперь постепенно становящихся понятными — не разумом, а чем-то другим, расположенным где-то между сердцем и ключицей.
Она вышла из магазина с хлебом. Остановилась на секунду. Потом купила ещё и апельсины — три штуки, ярко-оранжевых, пахнущих даже через кожуру. Брошка не притронется к апельсинам — кошки не едят цитрусовые — но запах их в квартире был таким живым, таким весенним, что теперь она покупала их каждую неделю. Просто так. Потому что ей нравились.
Маленькие радости. Оказывается, вот она — жизнь: эти апельсины, этот кофе в зёрнах от молодого человека с серьгой, Брошка в кресле, фильм с Ритой в воскресенье. Французский фильм о женщине с булочной. И первые подснежники во дворе, которые она заметила утром по дороге на стоянку — три штуки, бледных, невозможных, сквозь последний грязный снег.
Она села в машину. Завела двигатель.
В квартире было тепло. Брошка встретила её у двери — новое за зиму: раньше кошка вставала только за едой, а теперь иногда шла встречать. Галина Петровна поставила сумку, взяла кошку — кошка не вырывалась, только смотрела на неё с достоинством — и постояла так секунду посреди коридора.
За окном день светлел. По-мартовски, осторожно, но всё же — светлел.
Она поставила чайник. Тихо включила радио фоном. Звучала старая песня — она помнила её с детства, хотя и не помнила, откуда. Просто помнила — и всё.
И этого было достаточно.