Николай Лукин был шестым по счёту ребёнком, родившимся в 1907 году в маленькой деревеньке под Читой. Шестым ребенком, но единственным сыном, потому отец с малых лет души в нем не чаял и желал для своего единственного мальчонки самого лучшего. И пока Коленька рос, его отец Анатолий, плотник и охотник, строил для него избу, чтобы было куда привести жену.
И об учебе Анатолий подумал – отвел его в церковно-приходскую школу в соседнем поселке, куда Николай ходил три года подряд. Два года он отучился, а на третий год учитель Отец Ефим оставил его для помощи: подтаскивать дрова, чинить ставни, разгребать снег, рвать сорняки в теплое время года, за что и занимался с ним отдельно, видя в мальчишке ненасытную тягу к буквам. Он схватывал знания на лету, но школу пришлось бросить, так как в доме нужны были рабочие руки. Да и отец считал, что раз писать, читать и считать научился, то это уже хорошо. Немногие родители могли похвастать этим в то время.
К пятнадцати годам Николай уже бил белку в глаз, ставил капканы на зверя, мог даже в сильную пургу сориентироваться. И очень активно помогал отцу в поле и в хозяйстве.
А в семнадцать лет он впервые влюбился. Однажды, возвращаясь весной с отцом с промысла, он встретил у ручья Катю, дочь пастуха Семёна. Она полоскала бельё, подвернув подол, и напевала какую-то веселую песню. Николай стоял,словно завороженный, будто увидел русалку. Она обернулась, улыбнулась, а он покраснел и отвел взгляд.
– Что засмотрелся? – недовольно спросил Анатолий, хватая сына за локоть и подталкивая вперед по дороге.
– Красива она, бать. Раньше, когда мелкой была, я и не глядел в её сторону. А теперь, ишь, какой стала! Глазищи огромные, серые, щечки румяные, губки алые. А волосы! Бать, ты видал, какая коса у неё длинная?
– И коса длинная, и щечки румяные, и глаза огромные… – мрачно произнес Анатолий. – Да только глазеть на неё не смей!
– Это еще почему, бать? – допытывался Коля. – Не потому ли, что вражда у вас с отцом её многолетняя? А я тут при каких делах?
– При прямых! Ежели Катька в мать свою блудную пошла, так хлебнешь ты с ней. Нет, сын, даже смотреть в её сторону не смей. Ты на Зине женишься, забыл уговор наш?
Коля поморщился. Зина – дочь закадычного друга отца. Пасеку Лукьян держит, да мельница у него своя. Анатолий на мельницу ту зерно свозит для помола, да жатку они на двоих купили, и стадо небольшое овец. Вот и детей решили поженить, чтобы дело то было семейное.
А вот Коля жениться не хотел на девушке. Нет, красива Зина, но для него она была просто другом.
– Бать, а если не хочу? – тихо спросил он, обернувшись и поглядывая на девушку, что белье отжимала и кидала в корыто.
– Поперек родительского слова идешь? Не примем никогда мы дочь Тихоновых в дом, – громко возмущался Анатолий. – И с Семеном я родниться не стану ни за какие коврижки. И не смей поглядывать на неё, женишься на Зинке и любить её будешь, и детишек нарожаете!
Промолчал Коля, знал, что бате перечить не стоит, всё равно на своем настоит. Но в тот же вечер он пришел к дому Кати, увидев её сидевшую у калитки на лавочке и робко заговорил с ней, робко позвал погулять, а та улыбнулась так, что у парня дух захватило.
И как вихрем закружило Колю – влюбился он в Катюшу, и жизни, казалось, без неё не представлял. Готов был пойти поперек родительского слова, и с Зиной объяснился, но на него ополчились все – мать, дядька родной Прокоп, тетка. Только вот не слушал никого Коля. А потом случилось страшное, о чем он и подумать не мог – однажды утром по селу слух прошел, что уехала его Катюша к тетке в другое село, и что замуж её Семен выдает.
– Как вы могли? – он прибежал к отцу любимой, едва Семен через шесть дней вернулся.
– Ступай отсюда, щенок, – зло процедил Семен. – Мы хоть и босота, не такой у нас богатый двор, как у твоего отца, но гордость имеем. Не бывать моей Кате твоей женой, ни за что! За другим она замужем.
– Врете!
– Ступай, сказал. Даже если бы Катюшу замуж ен выдал, все равно не позволил вам вместе быть!
– Но почему? Что за раздор у вас с отцом вышел?
– Не твоего ума дело. Катю больше не увидишь, женись на Лукьяновской дочке, а о моей дочурке забудь!
Правдами-неправдами узнавал Коля, куда отправили его любимую. А когда узнал, направился к ней, не слыша криков отца и матери. Он не верил, что так скоро отец выдаст дочь замуж за первого встречного.
Сел на коня, и поскакал в том направлении. Больше суток добирался он до села, где теперь жила Катюша. Узнав, где проживает Нина, тетка Кати, направился туда.
– Кого ищешь, милок? – женщина лет пятидесяти с интересом разглядывала.
– Катю Тихонову. Она у вас, скажите? – с надеждой спросил парень.
– Не от тебя ли девицу прятали? – тяжело вздохнула она.
– От меня. Не пойму я причину распрей отцов наших. И зачем её прятать надо…
– В мамке Катиной дело, Царствие ей Небесное. Любили они её в молодости крепко оба, да Семена она выбрала, – пояснила Нина. – С тех пор и враждуют мужики, и детей своих в это втянули.
– Вот в чем причина, – усмехнулся Коля. – Но как же… Сколько это лет назад было?
– Давно было, молодые они были, как вот ты сейчас. Много воды с тех пор утекло – отец твой шесть раз отцом стал, у Семена тоже двое сыновей и вот Катюша последняя, младшенькая. Уж и Марью схоронили, а до сих пор воюют…
– Господи, глупости какие. Позовите Катю, – взмолился он. – Я не верю, что дядя Семен её замуж так скоро выдал.
– Зря не веришь, нет её здесь, в доме мужнем она теперь. Как привез её Семен, сговорился со вдовцом Макаром и в воскресный день обвенчали их. Даже скромную свадьбу для дочки не справил.
Разрыдался Николай, посидел возле Нины, которая утешала парня, да и понял, что не быть ему теперь с любимой вместе – венчана она с другим.
– Ты лучше поезжай обратно, не рви Катюше душу, ей и так не сладко. Поезжай..
Он послушался женщину, уехал, не став искать встречи с Катюшей, чтобы не причинять ей еще большие душевные терзания. Но домой вернулся только дня через два.
– Ну что, привез свою невесту? – со злостью спросил отец.
– Замужем она, – ответил Николай.
– Вот и ты женишься в субботу. Хватит дурью маятся.
– А если я не хочу? Да и на кой я такой Зине сдался, если о другой думаю. Разве хочет теперь Лукьян иметь такого зятя.
– И Лукьян и я знаем, что всё это молодецкая блажь и удаль. И пройдет всё, едва заживешь с молодой женой и дитенок родится. И нам с Лукьяном с высоты прожитых лет виднее, что детям нашим нужно.
Не хотел Николай той свадьбы. Но мать плакала, бабушка уговаривала, сестры наседали и отец открыто к свадьбе готовился. Оттого он и поддался на уговоры, да и до самого конца против отца идти не хотел. Знал он, что Анатолий любит его, но в случае чего и гнев свой обрушить может на сына своего непослушного.
***
Свадьба была осенью. Обвенчали их в церкви, столы накрыли, женились без росписи, как многие в те времена, но всё же это была самая настоящая гульба, устроенная родителями.
Восемнадцатилетний Николай пил горькую, но хмель не брал. Он был трезв и внутри него была страшная пустота. Невеста тоже не была особо радостной, хоть и говорила с ним ласково, да всё шептала:
– Знаю, Коленька, что о другой думаешь. Но я клянусь тебя любить, я сделаю всё, чтобы ты счастлив был со мной. Я хорошей женой буду, верной и заботливой. Дай мне только время и ты обязательно меня полюбишь.
А в первую брачную ночь, когда родители ждали подтверждения целомудренности невесты, Николай представлял на месте Зины Катюшу свою любимую.
***
Рождение дочери в 1926 году стало для него потрясением – он держал на руках маленькую хрупкую девочку, чья жизнь целиком зависела теперь от него и от Зины. Он брал Галочку на руки, смотрел в её еще не фокусирующиеся на окружающий мир глазки, и сердце его сжималось от боли и нежности. И вышло не так, как говаривал Анатолий – с рождением дочери его тоска стала сильнее. Он понимал, что стал заложником своей семьи и роли мужа, которую ненавидел.
Он начал задыхаться. Стены комнат давили и заботливая суета Зины раздражала молодого человека. Даже плач дочери стал звучать как укор. Укор тому, что он не может полюбить мать своей дочери.
И тогда он решился на страшное. На то, что мало бы кто смог себе вообразить – он сбежал из дома, из семьи, из села!
Взял самое необходимое: топор, нож, спички, мешочек сухарей и ружье с патронами. Сказал, что пошёл на дальнее займище за дичью дня на три и Зина отпустила мужа без всякой задней мысли.
И он пошел в тайгу…
****
Он прятался в тайге ото всех – от родных, от жены, и даже от дочери, хоть и любил её очень, но понимал, что если бы не сбежал, то до петли себя довел бы.
Братья Зины, Иван и Прохор искали его через три дня, когда не вернулся Николай домой. Нашли они его на болоте, когда Николай, услышав их голоса, бросился в болото спрятался в трясине за корягой. Тогда они всё поняли.
– Николай! Выйди! – кричал Иван, увидев зятя до того, как он залез в укрытие. – Выйди, поговорим по-мужски! Ты что же, собака, сестру нашу опозорить решил, ребенка своего бросил?
Он сидел в болотной жиже, укрытый корягой, в двадцати шагах от них. Слышал каждый звук и видел, как Иван швырнул в трясину шапку от бессилия. Они кричали, стреляли в воздух, но в самое болото не пошли – жизнь дороже была..
Жизнь после бегства из семьи
Из болота он выполз когда от холодной воды уже готов был потерять сознание. Ноги, изъеденные пиявками, болели от ссадин. Он шёл, опираясь на палку прямо по лесу, не зная, куда держит путь.
Первый посёлок, куда он добрался, назывался Каменка. Николай постучался в первую попавшуюся избу в надежде хотя бы на то, что пустят переночевать на сеновал.
– Хозяин… работы нет ли? – просипел он, едва держась на ногах, как только завидел бородатого мужика.
– Да какой из тебя работник? – удивился мужик. – Ты ж едва на ногах держишься. И откуда ты такой? Неужто беглый?
– С промысла я, заплутал. Не беглый я, не бойся, отец.
– Промысел у тебя на лице написан, – хмыкнул мужик. – В баню ступай, я как раз недавно топил, вымоешься. В дом пущу, но не таким!
Коля был готов заплакать от радости и благодарности. Пока он мылся, хозяин дома принес свои портки, да рубаху холщовую, в них и переоделся Николай, а сапоги свои на забор навесил, чтобы высохли.
Дома его накормили хлебом, отварной картошкой и яйцом. У хозяина дома было четверо дочек, и ни одного сына. Звали его Никитой Петровичем. Едва отдохнул Николай, выспался на сеновале, он вышел во двор и стал рубить дрова.
***
Три дня пробыл он там, окреп, а потом, раскланявшись и распрощавшись с добродушными хозяевами, тронулся дальше в путь.
Он шёл вдоль линии железной дороги, на станциях помогая разгружать уголь, нанимался на работу по насыпи вдоль путей, и даже на погрузке баржи трудился. Работа была каторжной, но давала приют и миску баланды. Коллективы были сборищем таких же потерянных душ – бывших кулаков, нищих мужиков, которые работали ради копейки для своей семьи и просто одинокие люди.
А вечерами, когда он ложился спать, перед глазами мелькали образы его дочурки Галочки, постылой, но безвинной жены Зины, родителей, сестренок и он засыпал со слезами на глазах и тяжелым чувством стыда.
Вот так вот, бродяжничая, перебиваясь случайными заработками и живя где попало, Николай оказался в Иркутске на заводе.
***
Великая Отечественная война застала его уже опытным работником, уважаемым среди других таких же рабочих. Его ценили за аккуратность и смекалку, и когда пришла пора призыва на фронт, Алексей Семёнович, директор завода, вызвал его к себе.
– Николай, тебя вычеркнули из списков. Бронь у тебя.
– Как же так? – он был удивлен. – Я хочу отказаться от этой брони.
– Хочешь, но не можешь. Пойми, Николай, нам нужны специалисты здесь, в тылу. Ежели все работники и мужики воевать уйдут, то как же страна останется без работающих заводов и фабрик? Тем более, я сам лично за тебя хлопотал, так что уж не подведи меня. Работы теперь будет много – в две, а то и в три смены. Ступай, Николай Анатолич, будет тебе.
Николай кивнул. С одной стороны он не чувствовал себя значимым в этой жизни и готов был отдать её за Родину. А с другой стороны… Здесь и правда надо кому-то оставаться.
Работы было много, порой он и не уходил в комнату заводского общежития, где у него было место. Он спал тут же, у станков.
В перерывах он читал газеты. Война, подвиги, потери… Он читал сводки и думал о тех, кто на фронте. Ему было стыдно за свою “бронь”, но ему постоянно твердили, что Николай нужен здесь. И что его фронт находится в заводском цеху.
***
1944 год.
Он увидел Марину в первый раз в коридоре управления. Она несла стопку папок, и одна из них выскользнула, рассыпав бумаги по полу. Николай, проходивший мимо, молча нагнулся и стал помогать собирать.
– Спасибо, – тихо сказала она, и он поднял на неё глаза.
У неё были очень большие, тёмно-карие глаза, и когда она улыбнулась, смущённо и тепло, у него на мгновение перехватило дыхание. Как тогда, при виде Катюши у ручья.
– Пожалуйста, – пробормотал он. – Давайте я вам помогу.
– Что же, я не против. Тяжелые папки, – она смущенно повела худенькими плечами.
Он узнал, что её зовут Марина и она работает с недавнего времени в бухгалтерии. Вот с тех пор, увидев её раз, он стал искать с ней встречи, да и она особо от него не бегала. Однажды, набравшись храбрости, он позвал её погулять. Да, работы по-прежнему было много, но все же с оттиском немцев на запад стало легче.
И она согласилась. Вот так начался их тихий и размеренный роман.
И впервые за годы, прошедшие после побега из семьи, Николай Лукин почувствовал себя не “дезертиром”, не беглецом и предателем, а просто человеком, который влюбился.
Образ Кати, девушки с огромными серыми глазами не исчез. Он навсегда остался где-то в дальнем уголке памяти. Его первая, юношеская и несчастная любовь. Теперь пришла любовь другая, чистая, искренняя и спокойная. Он честно всё рассказал Марине, не желая нести в себе этот груз. Он боялся, переживал, когда решился поведать эту правду, но на его удивление Марина спокойно всё восприняла. Она смогла его понять.
***
Они расписались в 1946 году. Двоеженцем он не был, так как с Зиной их не расписывали в деревне.
На свет один за другим появились трое детишек – Ольга, Сережа и Ирина.
Иногда, глядя на спящую Иринку, которая была похожа на него, он вспоминал Галю, маленькую брошенную дочку, и сердце сжималось от острой боли. Ей уже больше двадцати лет. Какой она стала? Вряд ли он когда-то её увидит, ведь даже просто приехать в родные места он не может. Стыдно до сих пор.
****
В 1954 году Марина тяжело заболела. Осложнение после пневмонии, слабое сердце и проведенные месяцы в больнице. Николай метался между работой, детьми и её палатой. Впрочем, с детьми сидела соседка Аграфена , глубоко верующая старушка. Она не только кормила и поила детей, но каждый вечер, строго и неукоснительно, становилась с ними на колени перед потемневшей иконой Казанской Божьей Матери, что досталась ей от матери и твердила:
– Молитесь, детишки, за здравие матушки вашей. Детская молитва до Бога доходит быстрее.
Николай, вернувшийся с дежурства, заставал эту картину и вставал на колени рядышком. И когда Марина пошла на поправку, Аграфена сказала ему:
-Видишь? Услышал Господь твои молитвы. Вот ваше поколение веру отвергает, но ты молодец, веруешь…
– Верую. Только вот не думаю, что мои молитвы были услышаны, грешен я шибко, и грехов на мне, что блох на вашей собаке. Детские молитвы дошли до Него. А моя душа пропащая…И в аду мне быть…
Аграфена посмотрела на него с недоумением, а потом пожала плечами. Она не знала о его прошлом, не знала и о муках, что душу его терзали.
****
И когда Марина оправилась и окрепла, они приняли решение уехать из Иркутска. Переезд был связан не только с новой работой, но была и другая причина – сильное тяготение к родным местам. Его стало тянуть туда с невероятной силой.
На одной из станций, недалеко от родного села Николая поезд встал на несколько часов – нужно было сменить паровоз и перецепить вагоны.
Николай вышел на перрон покурить и вдруг застыл, держа в руках папиросу. По перрону в его сторону шел старик и его походка, сутулость, резкий взмах руки – всё это было до боли знакомым. Даже спустя почти тридцать лет Николай смог узнать его мгновенно. Он сделал шаг, потом ещё один.
– Батя?..
Анатолий встал как вкопанный. Его выцвевшие, светло-голубые глаза округлились в удивлении. Присев на скамью, что стояла на перроне, он тяжело вздохнул:
– Коля? Это ведь ты, сын? Ты жив… Я всегда знал, чувствовал, что ты жив, – старик зарыдал.
– Батя, я живой, – Николай чувствовал как и по его лицу текут жгучие слезы, и остановить он их был не в силах.
– Бать, живой я. Как матушка?
– Мать твоя в тридцать пятом померла от тифа. Болела недолго… Я больше не женился, не нужно мне это. Сестры твои все замужем, по соседним сёлам разбрелись, и когда началась коллективизация, мы в колхоз вступили, а перед этим я свое добро, чтобы кулаком не признали, по семьям раскидал. А про тебя все думали, что в болоте сгинул.
– А Зина? Она жива? – тихо спросил Николай.
– Жива. И до сих пор ждет тебя, глупая. Уж вышла бы замуж за порядочного парня, детишек бы родила. А она… Уж почти три десятка лет всё ждет и ждет…
– А Галя?
– А что Галя? Помогали мы её растить. Выросла, уехала в город, отучилась и замуж вышла. Внучка вот у тебя в этом году родилась. Теперь ты скажи, как живешь?
Он и рассказал. Про скитания свои, про чувство стыда, которое жгло его изнутри все эти годы, про Марину и про детей. Когда они поговорили, Николай прошел в вагон и попросил жену и детей выйти, чтобы познакомить их со свекром и с дедом.
***
Марина быстро нашла общий язык с сёстрами Николая. Они приезжали в гости, смотрели на брата с немым вопросом, но не допытывались, не лезли к нему в душу. Однажды к нему приехала Галя! Он сидел рядом с ней, держал старшую дочь за руку и просил прощения. Она тоже плакала, рассказывала ему про мать, про то, как ей было сложно без отца. Но, узнав его душевные терзания, смогла всё же не сразу, но простить. Она понимала, что от восемнадцатилетнего парня слишком многое хотели, когда женили на нелюбимой.
В 58-м родилась у Марины и Николая Дашенька. Поздний, но очень любимый ребенок.
Даже Галочка, которая время от времени навещала свою младшую сестренку, которая была еще младше, чем её дочь, любила Дашеньку.
Казалось, жизнь наконец собрала все осколки в новую, цельную картину, но всё же одного осколка не хватало…
Однажды Галя прислала отцу телеграмму, в которой попросила приехать. У неё родился сын и она хотела, чтобы он увидел внука. Благо, теперь они жили недалеко друг от друга и Николай собрался, купил гостинцев внукам и поехал к ним с легким сердцем, предвкушая радость от встречи.
Только вот, переступив порог квартиры старшей дочери, он замер – из комнаты вышла Зина. Годы были над ней безжалостны – его встретила женщина в простом ситцевом платье, с седыми, аккуратно убранными волосами. И только глаза остались те же самые, полные надежды. Он смотрел на её губы и словно молоточком в его голове прозвучали слова, сказанные на свадьбе:
“Я буду тебе хорошей женой, ты только дай мне время.”
– Коля, ты приехал. Ты всё же приехал… – она чуть не упала, удержавшись руками за дверной косяк.
Николай почувствовал, как пол уходит из-под ног. Его охватила паника, та самая, что гнала его когда-то в тайгу и болото. Без единого слова он резко развернулся и шагнул в крохотную кухню, захлопнув за собой дверь. Он услышал тихий, сдавленный всхлип Зины и резкий шёпот Гали:
– Мама, ну я же говорила, что нельзя так. Что нужно было подготовить его.
Они сутки просидели в разных комнатах, так и не сказав друг другу ни слова.
Николай уехал на следующий день, думая, что больше никогда не увидит бывшую жену. Он был сердит на дочь, но в то же время понимал её.
***
Только если Галина больше не пыталась устроить им встречу, то младшая сестра Соня вдруг приехала к нему и попросила:
– Объяснись ты с ней, Николай. Болеет Зина очень. Пусть хоть умрёт спокойно. И ты с этой кашей в душе жить перестанешь. Ну в чем она перед тобой виновата? В том, что любила? Она ведь всю жизнь только тебя и ждала.
– Зачем? Зачем она меня, недостойного, ждала? Какой ей был от того прок?
– Знаешь, Коля… Есть люди такие – однолюбы, – пояснила Соня. – Вот я любила только своего мужа и, когда в войну его не стало, больше ни на одного мужика не посмотрела. Но мне легче – я знала, что муж жизнь за Родину отдал, что он любил меня. А ты трусливо сбежал, бросив её и ребенка. Сейчас уж ничего не изменить, но поговорить ты с ней можешь?
Он кивнул, признав правоту сестры.
Они встретились в соседнем районном городке у Сони дома. Зина как раз из больницы вышла, где была на лечении. Она сидела за столом, сложив на коленях руки и была удивительна спокойна.
– Даже упрекать меня не будешь? – сев за стол напротив, тихо спросил Николай.
– Нет. Просто правду знать хочу. Ту самую, которую я много лет искала. Чем я так провинилась перед тобой? Не любил, так Бог с тобой, сердцу не прикажешь. Но почему просто не ушел из дома? Почему бросил как щенка на дороге? Ты знаешь, мне говорили, что ты умер, утоп в болоте, но я не верила. Я каждый вечер дверь на крючок не закрывала, в надежде, что ты вдруг вернешься. Но это “вдруг” не наступало. Ты не вернулся даже к дочери.
Николай не мог даже посмотреть ей в глаза. Он опустил голову и произнес:
– Вины твоей не было, Зина. Это я тебя не заслуживал. Я трус, не смог ослушаться отца, тебе в глаза не мог сказать, что не люблю и жить с тобой не хочу. Сбежал, как последний олух. И не от тебя и дочки, а от себя бежал, чтобы в петлю не лезть, чтобы жизнь новую начать. В итоге и от себя не убежал, и твою жизнь загубил. Прости…
Она долго молчала, глядя куда-то мимо него, а потом спросила робко:
– А сейчас? Сейчас ты счастлив?
– Я счастлив сейчас, – признался он. – Мы хорошо живем с Мариной и детьми. Но это счастье… оно с привкусом той вины, и так будет всегда.
Она ничего не ответила, просто встала и подошла к двери, а затем развернулась, посмотрела на него и прошептала:
– Я тебя прощаю.
Зина вышла, а Николай почувствовал как слезы обожгли его щеки. Взрослый мужчина плакал, но на душе становилось немного легче после этой встречи.
Они больше не виделись.
ЭПИЛОГ
Николай и Марина прожили вместе 32 года. Он умер в 1978-м, от сердечного приступа.
Он сбежал от одной судьбы, чтобы обрести другую. И в этой новой судьбе он был хорошим человеком. Но цена оказалась двойной: его свобода была обретена ценой свободы другой женщины.