Егор вошёл в комнату первым, за ним — Раиса Павловна, с плотно сжатыми губами. По тому, как они стояли рядом, плечом к плечу, Ярослава сразу поняла: это было отрепетировано.
«Посмотри только на это», — громко сказал Егор, словно в комнате было полно зрителей. «Я ей месяц показывал тот каталог. Месяц! Прямо показывал: вот, этот, серый, с блеском. А она говорит: ‘Хороший, тебе бы подошёл.’ И всё. Всё, понимаешь? Ни одного рубля.»
«Красивый», — спокойно ответила Ярослава, положив книгу на подлокотник. «Я не солгала ни в чём. Он действительно тебе подошёл бы.»
«Подошёл бы! Конечно подошёл бы, но кто должен его купить? Святой Дух?»
Раиса Павловна осторожно опустилась на край дивана, будто он принадлежал кому-то другому, а не был куплен за деньги, которые она сама никогда не удосужилась пересчитать.
«Ярославочка, не обижайся, но со стороны иногда виднее», — начала она тоном, каким сообщают неизлечимый диагноз. «Я всё вижу. Всё. Твои туфли. Юбку. Скатерть. И, кстати, тот холодильник — не сказать чтобы маленький.»
«Он огромный», — согласилась Ярослава. «Туда даже совесть поместится. Если бы она была.»
«Хватит валять дурака!» — огрызнулся Егор. «Мама права! У тебя новая куртка, новый свитер, тот костюм — я видел, он висит, ещё с ценником. Я не слепой!»
«Нет, не слепой», — кивнула она. «Ты очень наблюдателен. Я всегда восхищалась этим в тебе. Ценники ты читаешь гораздо лучше, чем счета.»
«А постельное бельё?!» — подошёл ближе Егор, голос у него дрожал и срывался. «Шёлковый халат! Косметика — целый набор! Я видел цену. За эти деньги можно ноутбук купить! И ноутбук ты, кстати, тоже купила! Парикмахер каждый месяц! Бассейн! Ты платишь за то, чтобы плавать, Ярослава! Ты платишь деньги просто за то, чтобы плавать в воде!»
«Ужас», — сказала она. «Представь себе. Вода стоит денег. Жестокий мир.»
«Довольно!» — Раиса Павловна приложила руку к груди. «Посмотри только, как она с тобой разговаривает. Во что мой сын одет? Всё старое. А она всегда с иголочки. Это порядочно? Это так жена себя ведёт?»
Ярослава промолчала. Она посмотрела то на одного, то на другого, и её молчание было терпеливым, как у человека, который досчитывает до конца, прежде чем ответить.
«Вы закончили?» — наконец спросила она. «Или в списке ещё что-то есть? Я бы хотела отвечать по порядку, а то могу запутаться, а у нас здесь, как видно, проводится очень серьёзная проверка.»
«Всё», — сквозь стиснутые зубы сказал Егор.
«Отлично. Тогда садись. Этот разговор не будет коротким». Она встала, и комната как будто стала меньше из-за её роста. «Начнём с географии. Сейчас ты находишься в квартире, за которую я внесла первый взнос. На деньги от дома моего деда. Помнишь, как я рассказывала, что боролась за этот дом?»
«Причём тут дом?» — пробормотал он.
«Это имеет самое прямое отношение к тому, что двадцать лет мне объясняли, что я человек второго сорта. У моей сестры родились двойняшки, потом ещё один ребёнок, и люди вздыхали мне в лицо: “Слава, ты сильная, тебе ничего не нужно. Всё будет Милане.” И тогда я поняла главное: если я хочу, чтобы за моей спиной была стена, мне самой нужно быть этой стеной.»
«Опять ты со своей историей о красном дипломе», — усмехнулся Егор.
«Снова», — согласилась она. «Я заработала его ценой нервного срыва, в тот год у меня так тряслись руки, что я роняла ложки. Никто мне ничего не дал. Ни рубля, ни даже доброго слова. Только дед выполнил обещание. Он разделил дом между внучками, а потом мои родственники шесть месяцев пытались уговорить меня подписать свою долю сестре: “у неё дети, у тебя ничего.” И я сказала нет. Первый настоящий ‘нет’ в моей жизни.»
Раиса Павловна поджала губы.
«Ты и правда жадная.»
«Экономная», — поправила её Ярослава. «Жадность — это когда считаешь чужую обувь. Экономия — это когда платишь за квартиру, где эта обувь стоит в прихожей.»
«Продолжим». Она загнула один палец, считая. «Ипотека. Оформлена на меня. Плачу я. Проценты — я. Основная сумма — я. Страховка — тоже я, хотите верьте, хотите нет. Коммуналка — я. Еда в том холодильнике, о котором ты так трогательно вспомнил, — я.»
«Я тоже вношу вклад!» — закричал Егор.
«К чему?» Она склонила голову. «Правда, к чему? Скажи мне. Я запишу. Шесть месяцев назад ты пришёл ко мне и объявил, что “финансовая стратегия нашей семьи должна измениться”. Такое красивое слово — стратегия. Я согласилась. Помнишь, как быстро я согласилась? Ты удивился.»
«Помню», — мрачно сказал он.
«Я согласилась, потому что хотела посмотреть, что ты сделаешь с этой свободой». Ярослава улыбнулась без тепла. «И вот что ты сделал: перестал участвовать в жизни семьи и начал жить как король, только ни одно королевство тебе не принадлежало.»
«Как ты смеешь!» — ахнула Раиса Павловна.
«Я смею. Я купила ему кроссовки, о которых он вздыхал полтора месяца. Я купила ему спортивный костюм. Он до сих пор лежит на полке, кстати, ни разу не надетый — как музейный экспонат. Я водила его в кино. Я платила в кафе. Я оплачивала поездки, билеты и подарки для его родственников на каждый праздник.»
«Мне не нужны твои подарки!» — вспылила Раиса Павловна.
«Нужны», — мягко сказала Ярослава. «И это совершенно нормально. Что не нормально — принять подарок, а на следующий день считать, сколько мне стоил мой собственный шампунь.»
«Ты меня унижаешь!» – Егор дернул себя за воротник рубашки. – «Ты унижаешь меня при моей матери!»
«Нет, caroй. Унижение — это когда взрослый мужчина стоит посреди чужой квартиры и требует, чтобы ему купили костюм вместо того, чтобы самому на него копить. Я просто называю вещи своими именами. Это не унижение. Это инвентаризация.»
«Ты зарабатываешь больше меня! Значит, ты обязана!»
«Стоп, на этом всё.» Её голос стал ровным и очень твёрдым. «Я сама решаю, куда идут мои заработки. Ни ты, ни твоя мама не имеете права указывать мне, как жить. Я не обязана отчитываться за свои траты. Ни за обувь, ни за бассейн, ни за косметику, ни за парикмахера.»
«Ты жена!»
«Я жена, а не самообслуживающая касса.»
«Ты слышишь, что она говорит?» – Раиса Павловна повернулась к сыну. – «Ты слышишь её? Она даже не считает нас людьми!»
«Считаю,» — сказала Ярослава. «Именно поэтому я говорю честно, а не улыбаюсь сладко и не киваю уже третий год подряд. И поверь, я кивала очень долго. Слишком долго.»
«Ты знаешь, что про тебя говорили на работе?» — вдруг выпалил Егор, лицо его исказилось. — «Что ты добилась всего через постель! Что выросла не из-за твоего ума, а по другим причинам! Я эти слухи глушил. Я тебя защищал!»
Ярослава долго смотрела на него. Потом кивнула, словно наконец получила недостающий элемент схемы.
«Спасибо. Теперь всё понятно.»
«Что стало понятно?!»
«Ты припрятал эту грязь, как заначку. На чёрный день. Чтобы однажды достать и бросить мне в лицо. Ты знаешь разницу между мужем и мужчиной, который просто живет рядом с тобой? Муж, услышав такое, сразу же пресекает сплетни. А ты оставил это. В запасе.»
«Я не это имел в виду!»
«Это именно то, что ты имел в виду. И отвечу тебе лишь раз. Я пробивалась вверх зубами и локтями, начиная в отделе из трёх человек, где меня разрывали на части за каждый шаг. Мне было двадцать четыре, и я плакала на лестнице, чтобы никто дома не видел. А теперь мне говорят, что я “поднималась через постель” — тот же человек, который требует, чтобы я купила ему костюм. У вселенной есть чувство юмора.»
«Собери свои вещи», — просто сказала она.
В комнате повисла тишина. Раиса Павловна начала было вставать, но снова села.
«Что ты сказала?» — спросил Егор.
«Я сказала: собери вещи и уйди из моей квартиры. Мне не нужен содержанец. Я мечтала о муже — человеке, с которым тепло и спокойно. Вместо этого у меня оказался тот, кто завидует моей зарплате и смеет требовать её для себя.»
«Ты… ты об этом пожалеешь.»
«Жалею только о трёх годах, которые я потратила на оплату иллюзии», — сказала Ярослава. «Дорогая подписка, надо признаться.»
«Егорчик, не заводись», — забеспокоилась Раиса Павловна. «Она говорит это сгоряча. Женщины всегда что-то говорят сгоряча…»
«Я не сгоряча это говорю», — перебила её Ярослава. «Я приняла решение ещё тогда, когда ты упомянула скороварку.»
Егор ушёл в спальню и начал громко и театрально хлопать дверцами шкафа, чтобы все слышали. Раиса Павловна дважды зашла к нему, шептала, тянула за рукав, а он отмахивался от неё и бросал рубашки наугад в сумку.
Ярослава села в кресло, вытянула ноги и открыла свою книгу на отмеченной странице. Ни одной слезы. Ни одного шага к спальне.
«Ты должна с ним поговорить», — наконец сказала Раиса Павловна, не в силах сдержаться. «Он и правда уйдёт.»
«Он взрослый человек», — ответила Ярослава, не поднимая глаз. «У него есть ноги, своя воля и мама. Три опоры. Устоится.»
Зазвонил телефон. На экране появилось имя «Инга». Ярослава быстро и незаметно отклонила звонок и поднесла телефон к уху.
«Да, привет», — тепло сказала она, тем же тоном, которого Егор не слышал от неё уже около восьми месяцев. «Нет, нет, я почти закончила дела дома. Ещё немного, и буду совсем свободна. Да. Полностью в твоём распоряжении.»
Егор застыл в дверях спальни, с сумкой в руке. Раиса Павловна медленно поднялась с дивана, её лицо вытянулось от шока.
«Конечно, я жду тебя», — продолжила Ярослава. «Я тоже по тебе скучала. Ладно, целую.»
Она положила телефон на подлокотник и вернулась к книге.
«Кто это был?» — хрипло спросил Егор.
«Это», — сказала она, переворачивая страницу, — «уже не твоя территория. Ты как раз уходишь из неё.»
«Егор, пойдём!» — схватила сумку сына Раиса Павловна. «Видел это? Видел? Она ещё даже не развелась, а уже кому-то звонит! Может, это давно продолжается!»
Егор медленно прошёл мимо жены, рассчитывая, что она встанет. Она не встала. Только следила за ним глазами, внимательно смотря до самой двери.
Замок щёлкнул.
Тишина.
На улице моросил мелкий, хлесткий дождь, который сразу пропитывал куртку.
«Что я наделал?» — сказал Егор вслух. «Что я только что сделал?»
«Что ты сделал?» — поправила капюшон Раиса Павловна. «Ты сказал ей правду. Теперь видишь, какая у тебя жена, сынок. Теперь видишь.»
«Помолчи. Пожалуйста. Просто помолчи минуту.»
«Вот как значит.» — Она отступила на шаг. «Теперь я виновата. Ну и ладно. Стой тогда здесь. Стой.»
Она повернулась и пошла к автобусной остановке, высоко подняв голову с оскорблённым достоинством. Егор остался один, держа сумку, из которой торчал рукав рубашки, ощущая, что земля под ним внезапно стала скользкой.
Пятнадцать минут спустя входная дверь открылась. Ярослава вышла в лёгком плаще, с зонтом в руке, спокойная, словно спускалась по лестнице после обычного вечера, а не после крушения своего брака.
«Ты всё ещё здесь?» — спросила она. — «Хочешь, я вызову тебе такси? У меня уже открыто приложение. Машина может быть здесь через четыре минуты.»
«Слава…» Он сделал шаг к ней. «Послушай, я…»
«Не надо этого ‘послушай’. Мы сказали всё, что было сказать. Более того, вы с ней сказали гораздо больше, чем достаточно.»
«Я не хотел, чтобы всё получилось вот так.»
«Именно так ты и хотел, чтобы всё случилось», — ответила она без злости, почти буднично. — «Ты хотел меня напугать. Ты хотел, чтобы я бросилась за тобой, схватила тебя за рукав и пообещала купить тебе костюм. Знаешь, страх — плохая валюта, Егор. Там, откуда я, её не принимают.»
К тротуару подъехала машина и мигнула фарами. Ярослава сложила зонт и открыла заднюю дверь.
«Ты правда уезжаешь?» — безжизненно спросил он. — «Прямо сейчас? Просто вот так?»
«Да. И знаешь, что самое плохое для тебя?» — Она уже садилась в машину. — «Я не спрошу, куда ты поедешь. Ни сегодня, ни завтра. Мне больше неинтересно.»
Дверь захлопнулась. Машина отъехала, её фары скользнули по мокрому асфальту, прежде чем она исчезла за углом.
Егор остался стоять с сумкой в руке и понял одну очень простую вещь: она выгнала его не в приступе злости.
Она его вычеркнула.
Спокойно, аккуратно, одной линией.
И эта черта была проведена давно — тогда, когда они упомянули скороварку.