Галина Петровна хотела пышную свадьбу для сына. Шестьдесят человек, ресторан, живая музыка. Невестка сказала одно слово — и в комнате наступила тишина.
Блокнот появился в среду.
Галина Петровна положила его на кухонный стол, точно между сахарницей и маленькой вазой с сушками, открыла на первой странице и провела пальцем по списку. Шестьдесят имён. Некоторые были подчеркнуты дважды.
— Вот, — сказала она, не поднимая глаз. — Я всё продумала.
Рита стояла у плиты, помешивая гречку. Лопатка скребла по дну кастрюли — этот звук был единственным в квартире, потому что Лёша ещё не вернулся с работы.
— Шестьдесят человек, — продолжила свекровь. — Это минимум. Я даже Зою Владимировну ещё не записала, а она обидится.
Рита выключила плиту. Гречка пахла чуть подгоревшей. Она знала, что этот разговор состоится. Только не думала, что блокнот окажется таким толстым.
Они с Лёшей подали заявление на брак две недели назад. Тихо, без объявлений. Сходили в ЗАГС на Бутырской в обеденный перерыв, потому что оба работали рядом и это было удобно. Лёша держал её за руку, пока девушка за стойкой заполняла бланк. Его пальцы были тёплые и чуть влажные.
— Двадцать седьмое июня, — сказала девушка. — Подойдёт?
Лёша посмотрел на Риту. Она кивнула.
На улице моросил дождь, и они зашли в кафе напротив. Лёша заказал американо, а Рита — чай с лимоном. Кружка была горячей, и она согревала о неё ладони, хотя на дворе уже был тёплый май.
— Скажем маме сегодня вечером? — спросил он.
— Давай завтра.
— Завтра воскресенье. Она придёт с пирогом.
— Значит, скажем ей за пирогом.
Он улыбнулся. У Лёши была привычка улыбаться только одной стороной рта, левой, будто правая не соглашалась. Рита знала эту улыбку уже четыре года — ровно столько, сколько они были вместе.
В воскресенье пирог оказался вишнёвым. Галина Петровна принесла его, завернув в фольгу, как всегда, поставила на стол, как всегда, и сказала: «Режь, пока горячий», как всегда. Ей было пятьдесят семь, и она носила бордовые блузки, потому что муж когда-то сказал, что ей идёт бордовый. Мужа не было уже восемь лет, а блузки остались.
Лёша сообщил ей о свадьбе между вторым и третьим куском пирога. Просто сказал, что они подали заявление — двадцать седьмое июня.
Галина Петровна положила вилку. Аккуратно, параллельно краю тарелки.
— Лёшенька.
— Мама.
— Двадцать седьмое июня. Это через пять недель.
— Да.
Она перевела взгляд на Риту. Глаза свекрови были светло-карие, почти янтарные, и когда она смотрела вот так, не мигая, в них было что-то от ждущей кошки.
— А когда вы собирались мне сказать?
— Мы говорим вам сейчас, — ответила Рита.
— Две недели спустя после подачи заявления.
— Мы сначала сами хотели привыкнуть к этой мысли.
Галина Петровна ничего не сказала. Взяла вилку, отрезала кусочек пирога, но не отправила его в рот. Держала в воздухе.
— Хорошо, — сказала она. — Хорошо.
И в тот вечер больше не сказала о свадьбе ни слова. Но, как оказалось, блокнот она завела уже на следующий день.
Рита работала координатором логистики в небольшой транспортной компании возле Павелецкой. Её зарплата составляла сорок восемь тысяч, что было немного, но стабильно. Лёша зарабатывал больше: он был инженером в проектном бюро, но «больше» — это было семьдесят тысяч, а не семьсот. Съёмная однушка в Бибирево, метро в двадцати минутах ходьбы, и балкон, куда помещался только один стул.
Они не были бедными. Но лишних денег у них тоже не было.
Они хотели небольшую свадьбу. Рита мечтала о простом: зарегистрироваться, пообедать с самыми близкими людьми в каком-нибудь кафе, примерно десять гостей. Мама Риты жила в Калуге и приехала бы с отчимом. Подруга Женя. Друг Лёши Паша с женой. Мама Лёши. Может быть, ещё два-три человека.
Она говорила об этом с Лёшей, и он согласился. Кивнув своим привычным левым уголком рта.
«Мне не нужен цирк, — говорила Рита. — Мне нужен ты и нормальный обед.»
«Я согласен.»
И всё было решено. До среды.
Галина Петровна стояла в прихожей, ещё в бежевом пальто, когда вынула из сумки тетрадь. Рита только что открыла ей дверь.
«Я ненадолго, — сказала свекровь. — Чай не надо.»
Но она прошла на кухню, села и разложила тетрадь.
«Вот», — начала она. — «Это мои бывшие коллеги. Кадры, бухгалтерия, плановый отдел. Нас было двенадцать, мы до сих пор созваниваемся.»
Рита молча села напротив неё.
«Вот родственники. Тётя Валя из Тулы, она уже спрашивала. Дядя Женя с Наташей. Двоюродные сестры: Оля, Света, Маринка. Маринка в Воронеже, правда, но она приедет, я знаю.»
«Галина Петровна…»
«Подожди. Вот соседи. Нина Фёдоровна, Тамара с пятого этажа. Они помогали хоронить папу. Мы не можем их не позвать.»
Свекровь подняла голову. На кухне пахло остывшей гречкой и немного хлоркой с только что вымытого пола. За окном гудел проспект.
«Шестьдесят человек», — повторила Галина Петровна. — «Это не прихоть. Это люди, которые знают Лёшу с рождения. Люди, которые поддержали меня, когда Витя умер. Люди, которых мы не можем не позвать.»
Рита посмотрела на список. Почерк свекрови был мелкий, наклонный, с завитками на некоторых буквах. Школьный почерк, подумала Рита. Или привычка, которую не стереть.
«Я нашла ресторан», — продолжила Галина Петровна. — «‘Берёзка’ на Дмитровке. Зал на восemьдесят, но нам сделают на шестьдесят. Банкет, три блюда, живая музыка. Торт в четыре яруса, с лебедями.»
«С лебедями», — повторила Рита.
«С лебедями. Это красиво.»
Рита встала. Она подошла к плите и переставила кастрюлю с одной конфорки на другую. Не потому что было нужно. Рукам просто требовалось движение.
«Сколько это стоит?» — спросила она, не оборачиваясь.
«Я узнавала. По нынешним ценам, на шестьдесят человек, с музыкой и тортом, выходит около четырёхсот пятидесяти тысяч.»
Рита повернулась.
«Четыреста пятьдесят тысяч.»
«Можно немного дешевле без живой музыки. Но Лёша любит живую музыку.»
«Лёша любит гитару на кухне.»
«Это другое.»
Рита снова села. Провела пальцем по краю стола. На столешнице была длинная царапина от ножа. Она всегда подцепляла её ногтем, когда нервничала.
Лёша пришёл домой в восемь. От него пахло бензином и чем-то металлическим. Он поцеловал Риту в макушку, как всегда. Потом увидел на столе тетрадь.
«Мамина?»
«А как ты думаешь?»
Он сел и пролистал её. Его брови поползли вверх. Брови у него были густые, тёмные, почти слившиеся на переносице, и когда они поднимались, на лбу появлялись две глубокие морщины.
«Шестьдесят человек», — сказал он.
«Шестьдесят.»
«Тётя Валя из Тулы.»
«И Маринка из Воронежа. Она приедет, твоя мама знает.»
Лёша закрыл тетрадь. Потёр переносицу.
«Я поговорю с ней.»
«Ты всегда так говоришь.»
«Потому что я действительно с ней говорю.»
«А потом всегда делаешь то, что она хочет.»
Он ничего не сказал. Не потому что нечего было сказать. Потому что она была права — и оба это знали.
Рита убрала тетрадь в ящик стола. Положила сверху полотенце. Как будто это могло помочь.
На следующий вечер позвонила Галина Петровна. Рита была в ванной и чистила зубы. Телефон вибрировал на стиральной машине, на экране горело имя свекрови.
Она сплюнула зубную пасту, вытерла рот тыльной стороной руки и ответила.
«Риточка, я опять подумала.»
«Доброе утро, Галина Петровна. Уже вечер, но ладно.»
«Ресторан «Берёзка» свободен в субботу. Двадцать седьмое — это суббота. Я могу внести залог завтра.»
«Нет.»
«Как это — нет?»
«Не нужно вносить залог.»
«Почему?»
«Потому что мы с Лёшей задумали небольшую свадьбу. Человек десять. В кафе.»
Линия замолчала. Рита слышала, как где-то за стеной у свекрови играет телевизор. Какое-то ток-шоу, приглушённые голоса.
«В кафе», — повторила Галина Петровна.
«Да.»
«Десять человек.»
«Может, двенадцать.»
«Рита. Мой сын женится.»
«Я тоже выхожу замуж один раз. И мне не нужны лебеди на торте.»
Свекровь на мгновение умолкла. Затем тихо, но твёрдо сказала:
«Я думала, ты поймёшь. Витя не дожил до этого. Он так хотел увидеть свадьбу Лёши. И если я не могу пригласить его, то пусть будут люди, которые его помнят.»
Рита прислонилась к холодной кафельной стене. Ноги стали тяжёлыми.
Она этого не ожидала. Она не думала, что за тетрадкой и лебедями стоит человек, которого уже нет в живых.
«Галина Петровна», — сказала она. «Я вам перезвоню.»
И повесила трубку.
В ту ночь она лежала рядом с Лёшей и смотрела в потолок. Уличный фонарь снаружи прочёркивал полосу на потолке, и полоса дрожала всякий раз, когда под окном проезжала машина.
Лёша спал на боку, лицом к стене. Он дышал ровно, с лёгким посвистом на выдохе.
Рита думала.
Четыреста пятьдесят тысяч. Это была почти вся их подушка безопасности. Деньги, которые они копили на первоначальный взнос по ипотеке. Уже больше года они откладывали понемногу, отказывая себе в отпусках, новых сапогах для Лёши — он носил старые с треснувшей подошвой, заклеенные изолентой — и уикендах в ресторанах.
А Галина Петровна хотела потратить их за один вечер. С лебедями.
Но она не знала об ипотеке. Они ей не говорили. Лёша всё отмахивался: зачем нагружать маму, сами разберёмся.
А теперь мать составила список из шестидесяти человек, потому что хотела, чтобы покойный муж посмотрел на сына глазами тех, кто его помнил.
Рита повернулась на бок. Натянула одеяло до подбородка. Пальцы нащупали край наволочки и начали её мять, складывая в маленькую гармошку.
Зачем ей были нужны лебеди? Зачем три блюда? Зачем нужна была тётя Валя из Тулы, которую она никогда не видела?
Но в ушах звучал голос Галины Петровны: «Витя не дожил до этого.»
И Рита не знала, что с этим делать.
Утром она позвонила маме.
Мама жила в Калуге, в пятиэтажке на окраине, с отчимом Борисом, который чинил стиральные машины и молчал за ужином. Мама работала медсестрой в поликлинике и говорила низким, хрипловатым голосом — как у женщины, которая давно устала, но не хочет это показывать.
«Мам, свекровь хочет свадьбу на шестьдесят человек.»
«Ого.»
«В ресторане. С живой музыкой. С тортом с лебедями.»
«Красиво.»
«Четыреста пятьдесят тысяч.»
Пауза. Рита слышала, как мама что-то передвигает на кухне. Стакан звякнул о раковину.
«Кто платит?»
«Вот именно.»
«Она?»
«Она на пенсии, мам. Пенсия — двадцать три тысячи. Плюс немного подрабатывает репетиторством, математику преподаёт.»
«Значит, вы.»
«Значит, мы.»
Мама вздохнула. Не тяжело, а так, как вздыхают, когда уже знают ответ, но хотят, чтобы дочь пришла к нему сама.
«Ритка, ты с ней по-хорошему говорила?»
«Я сказала нет.»
«Нет — это не разговор. Нет — это стена. А сейчас ей не нужна стена.»
«А что ей нужно?»
«Чтобы ты услышала, почему ей это нужно.»
Рита сидела на подоконнике. Дверь на балкон была приоткрыта, и в комнату проникала утренняя прохлада. Внизу дворник скреб лопатой по асфальту, хотя там нечего было скрести; просто по привычке.
“Она сказала, что Виктор Павлович этого не дождался.”
“Вот видишь.”
“Мам, но это всё равно не повод тратить полмиллиона на банкет.”
“Нет, не повод. Но повод сесть и поговорить. Не по телефону, не через Лёшу. Только вдвоём. За чаем.”
Рита промолчала.
“Ритка?”
“Я думаю.”
“Думай. Но не затягивай. Свадьба через четыре недели.”
Она тянула три дня.
В четверг Галина Петровна прислала фото зала в «Берёзке». Белые скатерти, хрустальные бокалы, настенное панно с берёзами. Подпись была: «Красиво, правда?»
Рита не ответила.
В пятницу свекровь позвонила Лёше. Он говорил в коридоре, тихо, но стены в их однокомнатной квартире были как бумага, и Рита слышала каждое слово.
“Мам, мы решили сделать маленькую свадьбу… Нет, мам… Нет, я понимаю… Мам, подожди…”
Он вернулся в комнату с лицом, будто час стоял на ветру.
“Мама плачет,” — сказал он.
Рита сидела на кровати, поджав под себя ноги. Она держала книгу, которую не читала уже двадцать минут.
“Лёш.”
“Что?”
“Сядь.”
Он сел рядом. Кровать скрипнула.
“Ты хочешь большую свадьбу?” — спросила она.
“Я хочу, чтобы мама не плакала, а ты не злилась. Это возможно одновременно?”
Рита положила книгу на тумбочку. Корешок был сверху, страницы раскрылись веером.
“Не знаю,” — честно сказала она. “Но постараюсь.”
В субботу утром Рита пошла к Галине Петровне.
Свекровь жила в Медведково, в двухкомнатной квартире на восьмом этаже. Лифт пах старой резиной и немного ландышем, потому что кто-то повесил освежитель на вентиляционную решётку.
Дверь открылась сразу. Галина Петровна стояла в домашнем платье с мелкими цветочками и розовых тапочках. Без макияжа. Без бордовой блузки. Рите показалось, что впервые видит её такой. Беззащитной.
“Проходи,” — сказала свекровь. “Чайник горячий.”
Кухня Галины Петровны была маленькая, шесть квадратных метров, с жёлтыми занавесками и календарём позапрошлого года на стене. На холодильнике магнитики из Анапы и Кисловодска. На подоконнике стояли фиалки, три горшка, и земля в них была влажная — значит, она поливала их утром.
Они сели друг напротив друга. Чай был крепкий, с бергамотом. Рита согревала руки о чашку, хотя в квартире было тепло.
На столе лежала тетрадь.
Между ними.
“Галина Петровна,” — начала Рита.
“Можно просто Галина.”
“Галина. Я хочу понять. Не спорить. Понять.”
Свекровь кивнула. Её пальцы лежали на тетради, будто она прижимала что-то живое.
“Когда Витя заболел,” — начала она, и голос её дрогнул, но она взяла себя в руки, — “к нам приходили люди. Каждый день. Нина Фёдоровна варила бульон. Тамара с пятого этажа приносила яблоки из деревни. Зоя Владимировна сидела с ним по вечерам, пока я ходила в аптеку.”
Рита слушала. Чай остывал.
“Когда он умер, пришли все. Все шестьдесят человек. Они стояли на этой кухне, в коридоре, на лестнице. И я поняла: вот это семья. Не по крови, а те, кто приходят.”
Свекровь замолчала. Она смотрела в окно. За окном был двор: качели, песочница с синей каймой, тополь, который не срубили только потому, что жильцы написали коллективную жалобу.
“Я хочу, чтобы пришли на радость,” — сказала Галина Петровна. “Хоть раз. Не на похороны.”
Рита поставила чашку на стол. Чашка была белая, с тонким золотым ободком, и на ободке был скольчик. Маленький, едва заметный.
Она могла бы сказать: Я понимаю, но у нас нет денег.
Она могла бы сказать: давайте найдём компромисс.
Она могла бы сказать: это твоя мечта, не наша.
Но она посмотрела на свекровь, на её руки, лежащие на тетради, на оббитую чашку, на фиалки на подоконнике и сказала одно слово.
“Скажи.”
Галина Петровна моргнула.
“Что сказать?”
“О всех. Из списка. Кто эти люди. Почему они важны.”
Свекровь открыла тетрадь. Провела пальцем по первому имени.
“Валентина Сергеевна. Тётя Валя. Папина сестра. Она отвела Лёшу в первый класс, потому что мы с Витей оба работали и не смогли.”
Рита кивнула.
“Дальше.”
“Евгений Палыч. Дядя Женя. Подарил Лёше велосипед на десятый день рождения. Зелёную ‘Каму’. Лёша на ней полгорода объездил.”
Свекровь говорила, и с каждым именем её голос становился всё увереннее, будто она вспоминала не список, а жизнь. Каждое имя было историей. Не длинной, иногда всего в две фразы, но живой.
Нина Фёдоровна, которая сшила Лёше костюм снеговика для утренника в детском саду. Тамара с пятого этажа, которая пускала его делать уроки к себе, когда в квартире меняли трубы. Зоя Владимировна, научившая его играть в шахматы и полгода нарочно проигрывавшая ему.
Рита слушала. И где-то на двадцатом имени поняла, что это не тетрадь.
Это был альбом.
Они просидели там два часа. Чай остывал, его снова заваривали, он снова остывал. Галина Петровна дошла до пятьдесят третьего имени, когда Рита подняла руку.
“Стоп.”
“Что?”
“Давай честно.”
Свекровь застыла. На кухне стало тихо. Даже холодильник перестал гудеть, будто тоже ждал.
“У нас с Лёшей нет четырёхсот пятидесяти тысяч на банкет,” — сказала Рита. “Ну, технически есть. Но эти деньги — на ипотеку. На первоначальный взнос. На квартиру, где мы будем жить. Может быть, с детьми.”
Галина Петровна медленно закрыла тетрадь.
“Я не знала.”
“Мы тебе не сказали.”
“Почему?”
“Лёша не хотел тебя нагружать.”
Свекровь опустила глаза. Её пальцы нащупали скол на чашке и замерли там.
“Я думала, вы просто не хотите пышную свадьбу,” — тихо сказала она. “Думала, это прихоть. Модно теперь. Минимализм.”
“Это не минимализм. Это математика.”
Галина Петровна встала. Подошла к окну. Спина прямая, плечи чуть опущены. Рита увидела, как она сжимает и разжимает пальцы.
“Рита.”
“Да.”
“Мне стыдно.”
Рита не ответила сразу. Она встала, подошла и остановилась рядом. Она не обняла её. Просто стояла рядом.
“Не нужно,” — сказала она. “Ты не знала.”
“Я должна была спросить.”
“Мы должны были тебе сказать. Лёша должен был. И я тоже. Мы все в этом виноваты.”
Свекровь повернулась. Её глаза блестели, но она не плакала. Она держалась.
“Значит, кафе на десять человек?”
И тогда Рита улыбнулась. Впервые за всю неделю.
Она вернулась домой к обеду. Лёша сидел на балконе, на единственном стуле, прокручивал что-то на телефоне. Сапоги с растрескавшимися подошвами стояли у двери; новые он так и не купил.
“Ну?” — спросил он, не отрываясь от телефона.
“Сядь нормально.”
“Я нормально сижу.”
“Лёш.”
Он посмотрел на неё. Отложил телефон в сторону.
“Я была у твоей мамы.”
“Знаю. Она написала.”
“Что она написала?”
“‘Рита приехала. Мы разговариваем.’ И смайлик. Мама прислала смайлик.”
“Какой?”
“Цветок.”
Рита села на пол балкона, прислонившись спиной к перилам. Через джинсы бетон ощущался холодным.
“У нас не будет свадьбы на шестьдесят человек в ресторане,” — сказала она.
“Я знаю.”
“Но мы придумаем что-то другое.”
Он ждал.
“Я ей это предложила. Двор. Её двор в Медведково. Столы, как на День Победы. Длинные, сдвинутые вместе, покрытые скатертями. Каждый из шестидесяти гостей приносит одно блюдо. Только одно. Своё лучшее. Тётя Валя принесёт свой холодец, Нина Фёдоровна пироги, Тамара яблочный пирог. Зоя Владимировна, наверное, что-нибудь с творогом принесёт.”
Лёша посмотрел на неё. Его брови были ровные, морщины на лбу разгладились.
— На музыку, — продолжила Рита, — найдём что-нибудь недорогое. Или Пашка принесёт свою колонку. У него хорошая. Торт испеку сама. Без лебедей.
— Ты не умеешь печь торты.
— Научусь. У меня четыре недели.
— Три с половиной.
— Тогда три с половиной.
Он помолчал. Потом сказал:
— А мама?
— Плакала.
— Сильно?
— Нет. Хорошо.
Галина Петровна позвонила вечером. Голос у неё был другой: не требовательный, не тихий, а какой-то новый. Рита не могла найти слово. Потом поняла: благодарный.
— Риточка, я поговорила с Ниной Фёдоровной. Она испечёт три вида пирогов: с мясом, с капустой и с картошкой.
— Отлично.
— А Тамара сказала, что принесёт не только пирог, но и свой самовар. Настоящий, на углях, от бабушки.
Рита улыбнулась. Она стояла на кухне, гречка на плите пахла обычно, не подгорела.
— Галина Петровна.
— Галина.
— Галина. Мне нужна ваша помощь.
— С чем?
— Торт. Я не умею. Совсем.
Свекровь рассмеялась. Тихо, коротко, но это был настоящий смех. Не дежурный.
— Приходи в воскресенье. Научу. У меня есть Витина рецепта. Он любил медовик.
Рита посмотрела на Лёшу, который стоял в дверях и слушал. Он улыбался. Обеими половинами рта.
В воскресенье Рита поехала в Медведково. Свекровь встретила её в бордовой блузке и фартуке. На столе были мука, яйца, банка мёда и масло в бумажной обёртке.
— Витин рецепт, — сказала Галина Петровна, положив на стол листок из тетради. Бумага была жёлтая, почерк мужской, размашистый. — Он сам написал. Когда Лёше было два.
Рита осторожно взяла листок двумя пальцами, словно он мог рассыпаться.
Медовик. Для Галки. Мёд растопить на водяной бане, не перегревать. Крем: сметана + сахар + ваниль — немного. Слои тонкие, всего 8. Собрать вечером, чтобы пропитался за ночь.
Ниже, другим цветом, была пометка: «Галка, мёда не жалей. Я серьёзно.»
Рита положила листок на стол. Провела пальцем по последней строке.
— Он был хороший, — сказала она.
— Да, — ответила свекровь. Больше ничего не сказала.
Тесто месили два часа. У Риты болели запястья, и полоска муки появилась на лбу, сама не заметила. Галина Петровна работала быстро и точно, будто руки сами помнили движения.
— Тоньше, — говорила она. — Ещё тоньше. Слой должен быть как бумага.
— Рвётся.
— Не рвётся. Ты спешишь.
Рита замедлилась. Скалка шла по тесту медленно и ровно. Тесто поддавалось.
— Вот, — сказала свекровь. — Видишь? Терпение.
Первый корж вышел кривой. Второй — чуть лучше. Третий почти ровный. К восьмому Рита уже не считала; просто раскатывала, а Галина Петровна молча кивала.
На кухне пахло мёдом и горячим маслом. За окном темнело. Они собрали торт, промазывали каждый слой сметаной и поставили в холодильник.
— До утра, — сказала свекровь. — Пропитается за ночь. Как Витя написал.
Рита вымыла руки. Вода была горячая, пальцы покалывало.
— Спасибо, — сказала она.
Галина Петровна стояла у мойки, протирала стол тряпкой. Движения были круговые, привычные. Она делала это тысячу раз. Десять тысяч.
— Рита.
— Да?
— Ты тогда сказала: «расскажи». Первый раз. Одно слово.
— Да.
— Меня никто раньше не просил рассказать.
Рита не ответила. Подошла, взяла у свекрови тряпку и сама домыла стол.
Двадцать седьмое июня выпало на субботу, как и обещал календарь.
Утром Рита надела белое платье, простое, без кружева и шлейфа, купленное на распродаже за три тысячи восемьсот рублей. Лёша надел синий костюм, который висел в шкафу с самой защиты диплома, и новые туфли. Туфли купила Галина Петровна. Молча. Поставила коробку у двери и ушла.
В ЗАГСе всё прошло быстро. Двадцать минут. Девушка за стойкой улыбнулась, когда они подписывали бумаги. Лёша поцеловал Риту, и его губы были сухими от волнения.
Потом они поехали в Медведково.
Двор Галины Петровны был неузнаваем. Четыре длинных стола, составленных из кухонных и письменных столов, покрытых белыми скатертями. На каждом стояли полевые цветы в старых компотных банках. Нина Фёдоровна раскладывала пироги по подносам. Тамара с пятого этажа зажгла самовар. Дядя Женя привёз складные стулья на прицепе своего старого Москвича и расставлял их, отдавая команды жене, которая его не слушала.
Тётя Валя приехала из Тулы в шесть утра. Её заливное застыло ещё в поезде.
Зоя Владимировна принесла шахматы. Поставила их на отдельный столик.
«Лёше»,— сказала она. — «На удачу.»
Шестьдесят два человека. Двое пришли без приглашения: сосед с первого этажа, который просто увидел столы во дворе и спросил, можно ли присоединиться, и его жена с кастрюлей борща.
Галина Петровна стояла у подъезда в своей бордовой блузке. В той самой. На ней была помада, которую она обычно не носила. Она смотрела на двор, на столы, на людей, на сына в синем костюме и не плакала.
Музыку включили из колонки Пашки. Первая песня была «Как прекрасен этот мир» Давида Тухманова. Потом кто-то включил Антонова, и тётя Валя пошла танцевать между столами, держа пирог в одной руке.
Торт вынесли в девять вечера. Медовик. Восемь коржей. Без лебедей.
Рита разрезала его кухонным ножом, крем выдавливался между слоями, всё было неровно, и один слой немного съехал вбок, но Галина Петровна сказала:
«Красиво.»
И это было правдой.
В одиннадцать вечера гости начали расходиться. Нина Фёдоровна уносила пустые подносы. Тамара выключила самовар. Тётя Валя заснула на складном стуле, а дядя Женя накрыл её своей курткой.
Рита сидела на скамейке у подъезда. Её туфли стояли рядом, босые ноги лежали на прохладном асфальте. Лёша принёс ей чай в пластиковом стакане и сел рядом.
Галина Петровна вышла из подъезда с мусорным пакетом. Она их увидела и остановилась.
«Не уезжайте пока», — сказала она.
«Мы не уходим», — ответила Рита.
Свекровь поставила пакет у мусорного бака и вернулась. Она села на скамейку с другой стороны от Лёши. Трое на одной скамейке. Двор уже опустел, только фонарь светил, чертя круг света на асфальте.
«Рита», — сказала Галина Петровна.
«Да?»
«Спасибо.»
Рита не ответила. Она просто придвинулась ближе. С одной стороны плечо Лёши было тёплым. С другой стороны, за Лёшей, сидела женщина в бордовой блузке, которая восемь лет назад потеряла мужа и сегодня обрела что-то другое.
Фонарь жужжал. Пахло мёдом.
Тетрадь с шестьюдесятью именами лежала дома на кухонном столе, открытая на последней странице. Там, после последнего имени, Галина Петровна вписала ещё одно.
«Рита.»
На следующее утро Рита проснулась в Бибирево, в их съёмной однокомнатной квартире, рядом с мужем. На балконе стоял стул. За окном начинался июль.
На тумбочке лежал листок из тетради с рецептом медовика. Она взяла его вчера. Его дала ей сама Галина Петровна.
«На мёде не экономь. Я серьёзно.»
Рита улыбнулась, не открывая глаз. Её подушка пахла чужими духами: свекровь на прощание вчера обняла её, и запах остался в волосах.
Деньги на ипотеку остались нетронутыми. Свадьба обошлась в двенадцать тысяч: скатерти, цветы, пластиковые стаканчики и мёд для торта.
Всё остальное принесли люди.
Шестьдесят два человека пришли не потому, что их пригласили в ресторан. Они пришли, потому что помнили мальчика на зелёном велосипеде Кама, женщину в бордовой блузке и мужчину, который не жалел мёда.
Рита повернулась на бок. Лёша спал, тихо посвистывая на выдохе.
Всё было правильно.
Всё было именно так, как должно.