Я пришёл с работы уставший, а твоя мать вручила мне список дел по даче и сказала, что ужин надо заслужить! Я муж, а не батрак, работающий за еду!»
« Где мясо? Я утром видел лоток со свининой, размораживающейся на столе. Запах стоит на всей лестничной клетке — только слюни текут.»
Павел бросил свою тяжёлую рабочую сумку в угол прихожей и пошёл на кухню, даже не снимая обуви. Ноги у него гудели, как будто к ним были привязаны бетонные блоки вместо рабочих ботинок. Двенадцать часов на автосервисе, три сложных капитальных ремонта двигателя и бесконечно недовольные клиенты выжали его до такой степени, что единственное его желание было — насытиться и рухнуть в сон.
Галина Петровна стояла у раковины, методично отмывая жирную сковороду, скользкую от масла. Она даже не повернулась на вопрос зятя, продолжая скрести тефлон с такой решимостью, что казалось — она стирает не остатки еды, а само воспоминание о только что съеденном ужине.
« Мяса больше нет», — спокойно сказала она, не проявив ни капли извинения, смывая пену. — «Отец пришёл домой голодный. Ему нужно восстанавливать силы. В отличие от некоторых, он не просто протирает штаны сидя — он действительно делает полезную работу.»
Павел замер. Его желудок предательски сжался, реагируя на плотный пряный аромат жареного лука и чеснока, который всё ещё висел над кухней, как густое облако. На столе, покрытом цветной клеёнкой, стояла грязная тарелка тестя Виктора Анатольевича. На ней, словно в издёвку, лежали вылизанные до зеркального блеска свиные рёбрышки и одинокий огрызок недоеденного огурца. Рядом возвышалась пустая салатница с засохшими следами майонеза на стенках.
« Галина Петровна, вы шутите?» — Павел подошёл к холодильнику и дёрнул дверцу. — «Я работал как собака. Я несу деньги в этот дом. Разве у меня нет права на нормальный ужин?»
« Я пришёл с работы уставший, а твоя мать вручила мне список дел по даче и сказала, что ужин надо заслужить! Я муж, а не батрак, работающий за еду!»
Внутри холодильника всё выглядело уныло. Кастрюля с супом, крышка сбоку, на дне мутная жидкость. На средней полке лежала палка колбасы, но стоило Павлу потянуться к ней, как тёща наконец-то выключила воду и вытерла руки полотенцем.
« Колбасу не трогай», — её голос хлестнул, как мокрая тряпка. — «Это на завтрак Виктору. Ему утром на дачу ехать. Если голоден — вот там каша.»
Она кивнула в сторону небольшой эмалированной кастрюльки на плите. Павел поднял крышку. Внутри остывшая перловка слиплась в один серый ком. Простая. Без масла, без жареного лука. Просто варёная крупа — обычно такую дают собакам, да и то только те хозяева, которым не особо жаль животное.
« Перловка?» — Павел медленно опустил крышку. Звук металла о металл прозвучал неестественно громко в тишине кухни. — «Серьёзно? Просто перловка? Кто я вам — арестант на пересылке?»
Галина Петровна полностью повернулась к нему. В её глазах не было ни злости, ни раздражения — только холодный, бухгалтерский расчёт. Она смотрела на зятя так, как смотрят на неисправную бытовую технику, которая жрёт слишком много электричества и пользы приносит мало.
« Ты не заработал деликатесов, Паша», — спокойно сказала она, чётко произнося каждое слово, опираясь поясницей о столешницу. — «Когда ты последний раз был на даче? Неделю назад. И что ты там делал? Грядки копал? Нет. Теплицу, которую покосило ветром, чинил? Нет. Ты пришёл, лег в гамак и сказал, что у тебя болит спина.»
« У меня и правда болела спина! Я днями согнут под капотами машин!» — Павел почувствовал, как горячая волна обиды поднимается к горлу. — «Я не робот!»
«Боль приходит к тем, кто работает», — парировала тёща, скрестив руки на груди. «У тебя болит от лени. Виктор, между прочим, на пять лет старше тебя и работает за двоих. Он чинит крыши и таскает воду. Вот почему он ест мясо. А кто не хочет работать — ест то, что дешевле. Это не ресторан и не благотворительная столовая. Еда сейчас дорогая, Паша. Свинина стоит шестьсот рублей за кило. Ты дал мне эти шестьсот рублей? Нет. Ты дал деньги Кристине, а она потратила их на свои побрякушки. Мы с твоим отцом живём на пенсии и не обязаны бесплатно кормить здоровых взрослых мужчин деликатесами.»
Павел сел на табурет, чувствуя, как у него трясутся колени. Ему хотелось встать, опрокинуть стол с грязной посудой и высказать всё, что копилось в нём за два года жизни в этой квартире. Но усталость давила на плечи, как бетонная плита. Он просто хотел поесть. Физический голод заглушал его гордость.
«Хотя бы налей мне супа», — сказал он тускло, уставившись на потёртый линолеум. «Осталось чуть-чуть.»
«Это просто вода. Отец выловил всё, что было съедобное», — Галина Петровна взяла половник, но не спешила наливать. — «И вообще, Паша, тебе стоит сменить тон. Ты пришёл на всё готовое, живёшь в нашей квартире, платишь копейки за коммуналку, а требуешь как барин. Мы с Виктором поговорили и решили: хватит. Хочешь нормально есть — участвуй. Не деньгами, так работой. Хорошо устроился: пришёл, поел, поспал и снова ушёл. Даже квартиранты больше пользы приносят.»
Наконец, она вычерпала остатки супа из кастрюли и плеснула их в глубокую тарелку. Жидкость была едва тёплой; в ней плавали одинокий кусочек переваренного картофеля и лавровый лист. Тарелка с глухим стуком приземлилась перед Павлом. Рядом она положила ломоть черствого хлеба.
«Ешь», — приказала она. — «И скажи спасибо, что мы тебе хоть что-то оставили. Другие на твоём месте готовили бы себе сами, вместо того чтобы ждать, пока тёща подаст.»
Павел взял ложку. Рука была грязной — он её так и не помыл, и машинное масло въелось в кожу, оставив чёрные полосы-поминки под ногтями. Он зачерпнул мутную жидкость и поднёс ко рту. Она была безвкусной и водянистой. Это была не еда. Это было топливо самого низкого сорта — только чтобы механизм совсем не остановился.
Он жевал хлеб, ощущая на себе внимательный, оценивающий взгляд Галины Петровны. Она не уходила. Стояла над ним, как надзиратель в тюремной столовой, проверяя, усвоил ли заключённый урок.
«Завтра суббота», — сказала она, когда Павел проглотил первую ложку. — «Виктору понадобится помощь. Он составил список. Так что доедай кашу и иди спать. Подъём в шесть утра. Если думаешь снова отлежаться, в воскресенье не получишь даже перловки.»
Павел сжал ложку так сильно, что дешёвый алюминий слегка согнулся. Он молчал, проглатывая унижение вместе с остывшим бульоном. Где-то внутри, под слоями усталости и голода, разгорался холодный, злой огонь. Он ещё не знал, к чему это приведёт, но одно понимал ясно: это была последняя тарелка простой перловки в его жизни.
Тяжёлые шаги в коридоре заставили Павла вздрогнуть. Он бы узнал эту походку среди тысячи: шаркающая, но уверенная и хозяйская. В дверях кухни появился Виктор Анатольевич. Тесть был в растянутой майке и спортивных штанах с отвисшими коленями. Между зубами он держал зубочистку, перекатывая её из одного уголка рта в другой — верный признак того, что, в отличие от зятя, он поел на славу и был доволен.
Виктор бросил взгляд, полный отвращения, на согнутую спину Павла, его грязные руки и тарелку с мутной жидкостью. Ни сочувствия, ни даже вежливого интереса не мелькнуло в его глазах. Он подошёл к столу, отодвинул сахарницу и с глухим хлопком шлёпнул на клеёнку потрёпанную тетрадь в кожзаменителе. Рядом приземлилась шариковая ручка.
« Доедай, Паша, доедай, » — сказал тесть, усевшись напротив. Его голос был густым, хриплым, как у человека, привыкшего командовать бригадой грузчиков. « Тебе понадобятся силы. Я примерно прикинул фронт работы на выходные. Обещают сухую погоду, так что грех терять время. »
Павел медленно опустил ложку. Его аппетит, и без того слабый, исчез совсем. Он смотрел на тетрадь, как на смертный приговор.
« Виктор Анатольевич, » — начал Павел, стараясь говорить спокойно, хотя внутри у него всё бурлило. « У меня были другие планы. Я хотел поспать. Эта неделя была адом. Мастер в отпуске, и я работал за двоих… »
« У него планы, » — перебил тесть, даже не повышая голоса. Он открыл тетрадь, облизнул палец и перелистнул страницу. « У Наполеона были планы, Паша. У тебя — обязанности. Мы тебя в квартиру пустили? Пустили. Прописали здесь? Прописали. Ты думал, что это курорт? Всё включено?»
Он ткнул толстым пальцем в страницу, исписанную крупным размашистым почерком, не допускавшим возражений.
« Слушай задачу. Пункт первый: канава для водопровода. От колодца до бани. Глубина — метр двадцать. Длина — пятнадцать метров. Там грунт тяжёлый, глина со щебнем, так что я тебе лопату наточил. Пункт второй: перекрыть шифер на дровянике. Протекает, дрова гниют. Снимешь старые листы, положишь новые. Я купил уже бывшие в употреблении — они тяжёлые, неудобные для одного, но ты парень крепкий, справишься.»
Павел посмотрел на тестя и не мог поверить своим ушам. Этого списка хватило бы на полноценную рабочую неделю для бригады из двух человек, а не на « помощь по хозяйству» в выходной.
« Виктор Анатольевич, это каторга, а не дача, » — Павел отодвинул тарелку. « Я не буду копать канаву. Грыжу заработать недолго. Наймите экскаватор; час стоит три тысячи. Я, если что, добавлю.»
Тесть рассмеялся. Смех был сухой, рычащий, неприятный. Галина Петровна, всё это время стоявшая у плиты как немая часовая, одобрительно фыркнула.
« Экскаватор ему подавай, » — усмехнулся Виктор, вытащив зубочистку изо рта и направив её на зятя. « Нашёлся барин! Деньги сыпать будет. Сначала заработай эти деньги, прежде чем мне их предлагать. Три тысячи — это реальные деньги! А твоя спина — бесплатно. Возобновляемый ресурс. Пока молодой — работать надо, а не ныть. В твои годы я дом собственными руками построил, и ничего мне не стало — не развалился.»
« Ты себе дом строил! » — Павел не сдержался; голос его срывался на крик. « А я на той даче даже отдохнуть не могу! Ты меня как рабочий скот туда таскаешь! Я там не отдыхаю — я там умираю каждый раз!»
У Виктора Анатольевича резко исчезла улыбка. Его лицо налилось кровью; он подался вперёд, нависая над столом.
« А ты кто здесь вообще, чтобы условия ставить? » — прошипел он. « Ты — приблудный зять. Ко всему готовому пришёл через мою дочь. Живёшь в моих стенах, ходишь по моему полу, пользуешься моим туалетом. Ты хоть один гвоздь в этой квартире сам вбил, купив своей рукой? Нет! Всё моё! Так что пока ешь мой хлеб и спишь под моей крышей — будешь делать, как я скажу.»
« Я продукты покупаю! » — возразил Павел, чувствуя, как от бессилия сжимаются кулаки. « Я за интернет плачу, за свет! Я Кристине сапоги на прошлой неделе купил!»
«Сапоги!» — вмешалась Галина Петровна, не выдержав. «Ты решил упрекнуть жену из-за сапог? Как мелочно! Мужчина должен обеспечивать, а не собирать чеки. А что до продуктов — те две пачки макарон и упаковка молока, что ты принес во вторник, уже закончились. Так что не жужжи мне в ухо. От тебя — копейки, а гордыни на миллион.»
Виктор Анатольевич постучал ручкой по столу, требуя тишины.
«Короче, Паша. Разговор окончен. Я тебе сказал список. Есть ещё третий пункт — разнеси навоз в теплице. Вчера привезли машину; отличный компост, но воняет. Самое подходящее дело для тебя, по твоим способностям.»
Тесть резко захлопнул блокнот и уставился на зятя тяжелым, подавляющим взглядом. В этом взгляде была вся уверенность рабовладельца, что у его раба нет пути к бегству.
«Отправление завтра ровно в семь. Если опоздаешь на пять минут — поедешь на электричке с тачкой в руках. И не дай бог, Паша, отлынивать. Я проверю каждый метр той канавы. Если будет мелко, заставлю тебя копать заново. Ты же меня знаешь.»
«Я не пойду», — тихо сказал Павел. Внутри него что-то сломалось. Как будто перегорела пробка, которая долго сдерживала перезаряд высокого напряжения.
«Что ты сказал?» — Виктор прищурился, будто не расслышал.
«Я сказал, что никуда не пойду», — поднял глаза Павел. В них больше не было усталости — только холодная, злая решимость. «Я не нанимался к тебе батраком. Я муж твоей дочери, а не твоя собственность. И копать твою глину не буду. Ни завтра. Ни послезавтра. Никогда.»
На кухне воцарилась тишина. Было слышно только, как вода капает из плохо закрытого крана. Виктор Анатольевич медленно поднялся со стула. Его лицо стало багровым; на виске набухла вена.
«Щенок ты мелкий», — прорычал он. «Решил, значит, устроить бунт? В моём доме? Есть мою пищу тебе нравится, а как отдавать долги — тут вдруг ‘не пойдёшь’? Ладно, Паша. Сам напросился. Только потом не ной, когда жизнь нагнёт тебя.»
Он плюнул на пол прямо возле сапога Павла, повернулся и вышел из кухни, бросив напоследок приказ через плечо:
«Галя, убери со стола. Он и пойла не заработал. Пусть воздухом питается, если такой гордый.»
Галина Петровна молча подошла к столу и выхватила тарелку из-под носа у зятя. Суп плеснулся на клеёнку, но она даже не вздрогнула. Павел остался сидеть перед пустым столом, уставившись на блокнот, забытый тестем — там черным по белому был записан план его добровольного рабства. Рабство, которое только что закончилось.
Павел влетел в комнату, которую делил с Кристиной, чуть не сорвав дверь с петель. Это была самая маленькая комната в трехкомнатной квартире, больше похожая на кладовку, забитую старым хламом, от которого родители не могли избавиться. В углу, подпирая потолок, стоял пыльный стеклянный шкаф с хрусталем, который трогать было запрещено, а их двуспальный диван прижимался к окну между шкафом и письменным столом Виктора Анатольевича, заваленным радиодеталями. Это не был их дом. Это было место для сна временного персонала.
Он вытащил большую спортивную сумку из-под дивана — ту самую, что обычно брал с собой в спортзал — и бросил её на кровать. Молния заскрипела, открыв чёрную пасть сумки.
Кристина тихо зашла в комнату, прикрыв за собой дверь и нервно взглянув в сторону коридора. Она была бледна, на ней был халат, который она тревожно теребила в руках. В её глазах была всё та же выученная годами покорность.
— Паша, тише, — прошептала она, бросившись к мужу и пытаясь схватить его за руки, пока он уже смахивал футболки и джинсы с полки. — Что ты делаешь? Папа скоро успокоится. Он просто перевозбужден, у него давление… Зачем ты с ним сцепился? Мог бы согласиться, а утром мы бы что-нибудь придумали…
Павел оттолкнул её руки. Не грубо, а твердо — так, как убирают назойливое препятствие. Он остановился, тяжело дыша, и посмотрел на жену так, будто впервые видел её за эти два года.
— Что-нибудь придумали? — повторил он, и его голос звенел от напряжения, как натянутая струна. — Что бы мы придумали, Кристина? Как сбежать от тяжёлой работы, на которую меня записали без моего согласия? Ты слышала, что они мне сказали на кухне? Видела эту пустую тарелку?
— Ну, мама просто… она думает, что это правильно, — пробормотала Кристина, опуская глаза. — У них свои взгляды, Паша. Они старой закалки. Для них работа — самое главное. Потерпи. Поедем на дачу, ты немножко поможешь, и они будут довольны…
— Счастливы?! — Павел бросил в сумку связку носков с такой силой, будто это были камни. — Им приятно меня унижать! Им приятно чувствовать себя хозяевами, у которых есть крепостной! Ты понимаешь, что происходит?
— А по-твоему, что происходит?
— Я пришёл с работы выжатый, а твоя мать вручила мне список дел для дачи и сказала, что ужин надо заработать! Я муж, а не батрак, работающий за еду! Я устал быть всем в этом доме всем должен. Мы уходим, и я больше никогда не переступлю этот порог!
Он подошёл к Кристине вплотную. Лицо его было жёстким, серым от усталости и злости.
— Я устал быть всем в этом доме всем должен. Я им должен копать, строить, молчать, терпеть. Плачу за еду, которую не дают. Чиню краны, а потом мне же упрекают, что ими пользуюсь. Я живу здесь на птичьих правах, как бедный родственник, которого пустили из жалости, пока она моет полы.
— Паша, куда мы пойдём? — В голосе Кристины промелькнул страх — настоящий, животный, перед переменами. — Сейчас? У нас нет денег на аренду. Ты же сам говорил, мы копим на ипотеку…
— К чёрту ипотеку! — рявкнул Павел. — Я лучше буду спать на нарах в общежитии, чем на шёлковых простынях здесь под присмотром надзирателей.
Он вернулся к шкафу, выдернул всё сразу: свитеры, рубашки, бельё. Одежда летела в сумку беспорядочной грудой. Не было никакой заботы — только желание схватить своё и исчезнуть.
— Выбирай, Кристина, — бросил он через плечо, не останавливаясь. — Сейчас. Либо ты идёшь со мной — в никуда, в общагу, в неизвестность, — но мы будем жить как люди. Либо остаёшься здесь, с мамой и папой, доедаешь их суп и слушаешь их приказы. Но тогда без меня. Я не вернусь. Это конец.
Кристина стояла посреди комнаты, глядя на растущую кучу одежды в сумке. Она слышала, как мать гремит посудой на кухне за стеной, а отец ворчит себе под нос. Этот звук, который раньше казался ей символом стабильности и «семейного очага», вдруг стал звуком тюремного засова. Она поняла: Павел не шутит. Он не пугает её и не шантажирует. Он действительно уйдёт. Через пять минут эта дверь закроется за ним, и она останется одна. Одна с родителями, которые её съедят так же, как пытались съесть его, только медленнее и мучительнее.
— Подожди, — вдруг сказала она совершенно другим голосом. Сухим и деловым.
Она подбежала к комоду, выдвинула нижний ящик и достала оттуда большую клетчатую баул, сложенную в несколько раз.
« Моя пуховик в шкафу в прихожей. Возьми её, пока я собираю бельё», — распорядилась она, метая в свою сумку свитера и джинсы с бешеной скоростью. «Документы в папке на столе. Не забудь ноутбук. Твои зимние шины в папином гараже — к чёрту их. Заберём потом, или пусть ими подавятся.»
Павел на мгновение застыл, глядя на жену. Та же злость, что пылала в нём, появилась в её движениях. Злость загнанного зверька, который наконец решился укусить охотника. Он кивнул, схватил почти наполненную сумку и вышел в прихожую за верхней одеждой.
За стеной стало тихо. Шум сборов — хлопанье дверок, треск молний, шаги — был слишком громким, чтобы игнорировать. Виктор Анатольевич и Галина Петровна наверняка слышали каждое слово, но не зашли. Они ждали. Они не верили, что бунт рабов зайдёт так далеко. Для них это был просто шум, скрип шестерёнок в машине, которую утром вновь нужно будет смазать новой порцией криков и угроз.
Павел стянул куртки с вешалки — свою и жены. Обувь… сапоги, кроссовки. Всё в одну кучу. Он двигался быстро, словно мародёр в горящем доме, стараясь спасти самое ценное до того, как обрушится крыша.
Кристина вышла из комнаты три минуты спустя. На ней были джинсы и свитер, волосы собраны в небрежный хвост. В руках — набитая сумка и ноутбук. На лице не было ни одной слезы — только красные пятна на щеках и крепко сжатые губы.
«Готова?» — кратко спросил Павел.
«Пошли», — ответила она, не глядя на дверь спальни родителей. «Пока я не передумала.»
Они столкнулись в узком коридоре, перегородив проход своими сумками. Воздух в квартире стал затхлым и тяжёлым, пропитанным запахом лекарств и старой пыли. Павел потянулся к ручке входной двери, но Виктор Анатольевич преградил им путь. Он вышел из кухни, всё ещё жуя зубочистку, но теперь без блокнота в руках. Он упёр кулаки в бока, загородив выход, как шлагбаум.
«Далеко собрались?» — с издёвкой спросил он, глядя на сумки. «На курорт? Или побежали жаловаться к мамочке?»
«Отойди», — тихо сказал Павел, посмотрев тестю прямо в глаза. «Разговор окончен.»
«Вы никуда не уйдёте, пока мы не поговорим по-настоящему», — Виктор сделал шаг вперёд, нарушая личное пространство Павла. «Ты, мальчик, думаешь, можешь вот так уйти, когда на тебя возложена работа? А кто будет платить за квартиру? Кто ответит за измотанные нервы твоей матери?»
Конец приближался. Жёсткий, грязный, без сантиментов. Момент, когда семейные узы рвутся с треском, как гнилое полотно. Павел перехватил ручку сумки поудобнее. Теперь это была не просто вещь. Это был его единственный багаж в новую жизнь.
Виктор Анатольевич стоял в дверях, расставив ноги на ширину плеч, как вратарь, готовящийся отбить пенальти. В тесном коридоре хрущёвки, заваленном вешалками и полками для обуви, вдруг стало нечем дышать. За тестём, выглядывая из-за его широкой спины, показалась Галина Петровна. Её лицо перекосилось в злорадном предвкушении — теперь настанет час расплаты.
«Верни инструменты», — тихо, но веско сказал Виктор, протягивая мозолистую ладонь. «Они у тебя в сумке, я их видел. Моя реверсивная отвёртка и набор свёрл. Ты взял их, когда вешал карниз. Положи на шкаф. Не нужно переводить государственное имущество.»
Павел медленно опустил сумку на пол. Звук ткани о линолеум был глухим и тяжёлым. Он расстегнул боковой карман, вытащил пластиковый футляр со свёрлами и отвёртку с резиновой ручкой.
«Вот», — он бросил инструменты на полку для обуви. Пластмасса ударилась о дерево, кейс раскрылся, а сверла веером рассыпались по полу, звеня по плитке. «Давись ими.»
«Не бросай вещи!» — взвизгнула Галина Петровна, протискиваясь мимо мужа. «Посмотри, как он нервничает! Вещи стоят денег! За два года ты здесь только и делал, что создавал износ и порчу. Вмял диван, протёр обои в коридоре плечами, израсходовал океан воды! Думаешь, мы тебя просто так отпустим? Ты нам должен!»
Она вытащила из кармана передника лист бумаги, сложенный вчетверо. Это был не список дел на даче. Это был счет.
«Я всё подсчитала», — начала она ядовитым тоном, разворачивая листок. «Коммуналка за прошлый месяц плюс электричество — вы оба ночью сидели с телефонами и не выключали свет. Плюс продукты: картошка, масло, порошок для стирки. Итого: пятнадцать тысяч рублей. Сразу. Иначе я напишу заявление, что вы украли у меня деньги.»
Кристина, стоявшая за мужем, судорожно всхлипнула.
«Мам, ты серьёзно?» — её голос был хриплым, неузнаваемым. «Мы тебе три дня назад дали десять тысяч! Из Пашиной зарплаты!»
«Эти десять тысяч пошли на погашение долгов за прошлые месяцы!» — отчеканила её мать, даже не взглянув на дочь. «Ты живёшь в нашей квартире и пользуешься нашей мебелью. Сейчас аренда дорогая. Учти, что мы тебе сделали семейную скидку. Но раз вы такие неблагодарные, платите по рыночной цене.»
Павел ухмыльнулся. Это была не улыбка, а оскал. Вся ситуация — узкий коридор, рассыпанные сверла, тёща с расчетами в руке — казалась абсурдным театром жадности.
«Износ, говоришь?» — тихо спросил он, подходя к Виктору. Тесть инстинктивно напрягся, но не отступил. «Тогда посчитаем мой износ. По рыночной цене.»
Павел начал загибать пальцы, поднеся руку к носу тестя.
«Прошлым летом я перекрыл крышу на даче. Бригада берёт за такую работу сорок тысяч. Я сделал бесплатно. Осенью сменил электропроводку во всей квартире. Электрик из ЖЭКа хотел пятнадцать тысяч. Я сделал бесплатно. Траншею под фундамент для бани копал три выходных подряд. Наёмные рабочие берут две тысячи в день. Ещё шесть.»
Он говорил чётко и резко, вбивая каждое слово, как гвоздь в крышку гроба их отношений.
«Так что, Виктор Анатольевич, получается, что это вы должны мне. Шестьдесят тысяч как минимум. И я даже не считаю бензин, который потратил, чтобы возить вас на дачу и обратно, потому что ваша „ласточка“ всё время отказывалась заводиться. Так что кто кому должен платить?»
Виктор покраснел. Его шея наполнилась кровью, вены вздулись. Он не привык, чтобы с ним говорили языком цифр. Он привык к позиции силы, где он хозяин, а остальные — нахлебники.
«Не измеряй труд деньгами, сопляк!» — заорал он, брызгая слюной. «Ты здесь жил! Тебя кормили!»
«Кормили?» — перебил Павел, голос стал ледяным. «Перловка на воде? Кости, которые и собака постесняется есть? Вы меня не кормили. Вы поддерживали жизнеспособность рабочего скота. Но скот бунтует, Виктор. Скот уходит.»
Павел сунул руку в карман джинсов, вытащил смятую пятитысячную купюру — всё, что осталось от аванса после продуктов — и бросил тестю в лицо. Бумажка упала на грязный коврик у двери.
«Это за твой чай. За услугу. Больше ни копейки от меня не получишь.»
«Вон!» — закричала Галина Петровна, когда поняла, что финансовый шантаж не сработал. «Вон отсюда! И чтоб духа твоего здесь больше не было! Кристина, если сейчас уйдёшь, забудь, что у тебя была мать! Я вычеркну тебя из наследства! Будешь бомжевать!»
Кристина молча протиснулась мимо Павла. В ее глазах не было слез, только пустота. Из своей сумки она достала связку ключей с пушистым брелком-зайцем — подарок от отца на совершеннолетие — и осторожно положила их на полку, прямо на рассыпанные сверла.
« Наследство, мама, — уныло сказала она, глядя матери в глаза, — это то, что люди оставляют после смерти. И ты для меня умерла только что. Живи со своими грядками и своими деньгами. »
« Мерзавка! » — Виктор поднял руку, но Павел перехватил её. Крепко, сильно, сжав запястье так, что старый рабочий застонал.
« Не трогай её, — прошептал Павел ему в лицо. — Сделаешь хоть одно движение, и я забуду, что ты старый. Мне будет всё равно — ни возраст, ни родство. Мы уходим. Уйди от двери. »
В глазах Виктора мелькнул страх. Впервые он увидел перед собой не «домашнего зятя», а взрослого опасного мужчину, доведённого до предела. Он почувствовал силу, превышающую его собственную. Хватка на запястье была стальной. Тесть медленно опустил руку и отступил в сторону, освобождая проход.
Павел схватил сумки. Кристина уже открыла замок. Щелчок механизма прозвучал как выстрел. Они вышли на лестничную площадку, в прохладный воздух подъезда с запахом табака.
« Чтобы духу твоего тут больше не было! » — донёсся крик из квартиры. Галина Петровна выскочила на порог, размахивая кулаками. «Приползёшь обратно! С голоду умрёшь — приползёшь просить прощения! А мы не впустим!»
Павел не обернулся. Он нажал кнопку вызова лифта. Двери кабины раздвинулись, приглашая их в новую жизнь. Они вошли и поставили сумки на пол. Кристина нажала кнопку первого этажа.
Когда двери медленно закрывались, отсекая крики и ругань, Павел увидел искажённое лицо тёщи и растерянную, злобную фигуру тестя, поднимающего с пола пятитысячную купюру.
Железные двери сошлись с тяжёлым грохотом. Лифт вздрогнул и начал спускаться. Тишина заполнила кабину. Никто не плакал. Никто не обнимался. Павел посмотрел на своё отражение в мутном лифтовом зеркале и почувствовал странную лёгкость, несмотря на тяжесть сумок в руках. Его карман был пуст, и он не знал, где они проведут ночь, но знал одно: утром он проснётся свободным человеком.
И больше не будет перловки.
Никогда больше…