«Наталья Николаевна, не расстраивайтесь, но ваша бывшая свекровь устроила настоящее собрание у третьего подъезда. Она говорит, что вы довели мужчину до беды.»
Голос нашей консьержки, Зинаиды Павловны, звучал по телефону с интонацией театральной суфлёрши, объявляющей пожар на сцене.
«До беды довела, да?» — уточнила я, делая глоток утреннего кофе.
«Да, говорит, что вы довели его до нервного истощения!» бодро доложила консьержка. «Она там сидит с сумками и машет какой-то клетчатой пледом. Петровна из сорок второго квартиры уже подходила, и тот сосед с мопсом тоже. Вам бы лучше спуститься, а то она соберёт фонд поддержки для вашего бывшего мужа.»
Я повесила трубку, спокойно допила кофе и подошла к окну.
Почему-то в нашем обществе считается, что если женщина после развода не устраивает сцен и не рвёт на себе волосы, то она просто бессердечная Снежная Королева. А если при этом бывший муж выглядит измотанным, общество сразу готово ему посочувствовать, даже не пытаясь разобраться в деталях.
Я накинула лёгкий кардиган и вышла на улицу. Представления, устроенные без моего ведома, я предпочитаю смотреть из первого ряда.
Маргарита Васильевна действительно расположилась на скамейке возле клумбы с величием римского сенатора. У её ног стояли две громоздкие сумки из супермаркета, а на спинку скамейки эффектно была наброшена старая шерстяная покрывало.
Вокруг неё уже собрался небольшой кружок благодарных слушателей.
«Я не для себя прошу, добрые люди!» — провозгласила Маргарита Васильевна, прижимая руки к груди. «Я за сына прошу! Мужчина без дома — трагедия всенародная! У Натальи огромная квартира, целая комната пустует! Разве нельзя быть человеком?»
Петровна из сорок второй квартиры сочувственно цокнула языком. Сосед с мопсом переминался с ноги на ногу, явно жалея, что вообще вышел выбрасывать мусор.
«Я не простая женщина, я жизнь знаю!» — голос бывшей свекрови стал выше. «Когда я работала в чебуречной, начальники местных отделов полиции ко мне как паломники ходили! Да-да! Приходили после смены, уставшие, снимали фуражки. А я им подавала горячие, свежие чебуреки! Кушали, душу отдыхали, благодарили! Я была самым уважаемым человеком в округе! А эта… своего мужа, как котёнка, на улицу выставила!»
«Доброе утро, Маргарита Васильевна», — сказала я, подходя ближе и спокойно останавливаясь перед скамейкой. «Кого именно я выгнала?»
Свекровь замялась. Зрители синхронно повернули головы в мою сторону. Мопс тихо чихнул.
«Твой Гермашка! Твой муж!» — бывшая свекровь быстро пришла в себя, глаза заблестели. «Ты совсем совесть потеряла, Наташа! Мужчина скитается, мучается!»
«Так вы пришли сюда предложить, чтобы мой бывший муж снова у меня поселился?» — спросила я, чуть наклонив голову.
«Временно! Пока не встанет на ноги!» — Маргарита Васильевна ткнула пальцем в плед. «Я ему даже вещей на первые дни принесла!»
«А почему он не может временно пожить у вас?» — резонно спросила я.
«Он уже у меня месяц живёт!» — возмущённо воскликнула свекровь, на секунду забыв про роль великомученицы. «У меня давление, мне нужен покой! А он весь день ест, бормочет по телефону, продавил мой диван и полку в ванной до сих пор не починил! Я пенсионерка, мне тяжело!»
«То есть у вас временное решение закончилось, и вы решили передать его мне?»
В наступившей тишине было слышно, как Петровна из квартиры сорок два тихо хихикает в ладонь. Представление начинало трещать по швам. Соседи вдруг поняли, что это не имело никакого отношения к великой материнской жалости, а было лишь банальной попыткой спихнуть поднадоевшего взрослого сына обратно на чужие плечи.
В этот момент сам виновник торжества показался из-за угла дома.
Герман шёл медленно, одна рука была засовнута в карман светлых брюк. Его лицо выражало печаль оскорблённого дворянина, которого злая судьба вынудила провести ночь в конюшне. Правда, образ несколько портил стакан дорогого кофе раф из модной кофейни в его правой руке.
Увидев меня в толпе, он недовольно нахмурился, но быстро принял нужный облик.
«Наташа, мы могли бы обсудить это спокойно», — сказал Герман, подходя ближе и печально вздыхая. — «Но это ты вынесла всё на люди. К чему все эти публичные сцены?»
Я посмотрела на его чашку с кофе, потом на плед, а затем в глаза бывшему мужу.
«Герман, ты пришёл во двор ко мне с мамой, пледом и группой поддержки. Тише могло быть только если бы ты привёл ещё духовой оркестр.»
Соседка с мопсом отвернулась, скрывая улыбку.
«Я просто хочу нормального разговора!» — попытался повысить голос Герман. — «Я оставил тебе всё! Квартиру, бизнес! Ушёл только с одним чемоданом!»
«Герман, ты ушёл из чужой квартиры и из чужого бизнеса», — спокойно поправила я его. — «А теперь твоя мама пытается тебя вернуть, потому что ты отказываешься чинить полку и слишком много ешь.»
Маргарита Васильевна вспыхнула, как спичка.
«Как ты смеешь так говорить?! Я пришла сюда как порядочный человек! Женщина к женщине!»
«Тогда давайте поговорим как приличные люди, Маргарита Васильевна», — сказала я, сделав шаг к скамейке. — «Герману сорок один год. У него две руки, две ноги и, по его словам, выдающийся ум. Если ему негде жить, он может снять квартиру. Если нет денег — может устроиться на работу. А если вы хотите ему помочь, ваша пенсия и ваша жилплощадь в полном вашем распоряжении.»
Я обратилась к бывшему мужу.
«Гера, взрослый мужчина — не посылка, которую мать может вернуть бывшей жене через соседей, потому что получатель слишком много ест. Прекрати этот цирк.»
Соседи начали понемногу расходиться. Представление провалилось окончательно. Петровна вдруг вспомнила, что у неё на плите суп, а консьержка Зинаида Павловна поспешила протирать пыль с почтовых ящиков.
Герман стоял, покраснев от злости. Он был в ярости, потому что опять не смог вернуть себе комфортную жизнь, а его страдания не вызвали у публики ничего, кроме насмешки. Маргарита Васильевна была ещё более зла, потому что осознала страшную истину: ей придётся забрать сына обратно домой.
«Пойдём, Гера», — прошипела она, хватая сумки. — «Змея есть змея. Я же говорила!»
Она сделала пару шагов, затем обернулась и зарычала:
«Забери плед! Я его по распродаже в ГУМе купила, не надо оставлять его тут чужим!»
Герман, стараясь сохранить последние остатки достоинства, неловко собрал одной рукой колючий шерстяной плед, другой стараясь не пролить кофе. Он поплёлся за матерью, сгорбившись и отводя глаза.
«Ну вот», — тихо сказала соседка с мопсом, когда процессия скрылась за углом. — «А ты говорила, что он человек без крыши над головой. Теперь у него есть убежище. По крайней мере, у него есть одеяло.»
Я улыбнулась соседке, почесала мопса за ухом и вернулась к своему подъезду.
Внутри не было ни вины, ни злости. Только абсолютное, прозрачное спокойствие. Мои бывшие родственники снова пытались навязать мне чужую ответственность, прикрытую жалостью. Но на этот раз весь двор увидел, что я не собираюсь принимать этот груз.