Ты что, совсем с ума сошла? Какой это спектакль на потеху чужим?!
Оксана застыла в прихожей, даже не успев снять сапоги. Голос свекрови раздался из спальни так громко, будто она не рылась в чужом шкафу, а проводила инспекцию на овощебазе. Тяжелая сумка с ноутбуком все еще висела на плече Оксаны, у нее стучало в висках после совещания, маршрутка тащилась по вечернему проспекту со скоростью раненой улитки, а прямо перед уходом начальник добавил: Оксана, презентация сырая. Переделай к утру.
Переделать. К утру. Конечно. Почему бы и нет? Сон был опциональным. И, видимо, цирк дома тоже входил в программу вечера.
Она медленно закрыла дверь, повернула ключ и вошла в спальню.
Там, у открытого шкафа, стояла Зинаида Павловна — в блестящем свитере из люрекса и с выражением лица, будто она лично спасает мораль всего района. В руках у нее болтался новый комплект нижнего белья Оксаны, купленный неделю назад по распродаже. Скидка была настолько хорошей, что оставалось только быстро и молча схватить его, пока никто не передумал.
Я тебя спрашиваю, это что такое? — спросила свекровь, потрясая кружевом перед собой. — Ты дома живёшь или на подиуме работаешь?
«А почему, извините, вы роетесь в моих вещах?» — очень тихо спросила Оксана, и это было опаснее любого крика.
«Это не твои вещи. Это семейные вещи. Мой сын, между прочим, здесь живёт. Я имею право посмотреть, в каком состоянии дом и какая у вас тут атмосфера.»
«Какая атмосфера? Нервы, Зинаида Павловна. Мои. Ты их прекрасно проветриваешь.»
«Не груби старшим. Я, между прочим, пришла помочь. В квартире пыль, в кухне немытая кружка, в ванной валяются полотенца. И всё это…» Она снова подняла бельё двумя пальцами, будто это улика в уголовном деле. «Для кого наряжаешься? Для Серёжи? Или у вас в офисе дают премии за декольте?»
Оксана выхватила комплект у неё из рук.
«Для себя. Ты слышала такую фразу? Для себя. И ещё раз: что ты делаешь в нашей спальне?»
«Наша спальня?» — усмехнулась свекровь. «Ты смешная. Пока ты по суткам на работе, кто-то должен заботиться о доме. Мой сын голоден, его рубашки мятые, супа нет, нормальной еды нет, а жена приходит вечером с лицом, на котором написано: “Ненавижу всех”. Конечно я пришла.»
«Серёжа голоден?» — сухо рассмеялась Оксана. «Тогда кто по ночам так опустошает холодильник, что даже йогурт утром смотрит на меня грустно? Домовой?»
«Женщина обязана кормить мужа.»
«А муж обязан иногда отрывать зад от дивана.»
«Не смей так говорить о моём сыне!»
«Тогда не смей рыться в моём нижнем белье! Договорились?»
В дверях появился Серёжа. На нём были спортивные штаны с растянутыми коленями, футболка, которую пора бы давно отправить «на дачу», в руках кружка с чаем, а на лице выражение человека, который очень хотел бы родиться в семье, где все молчат.
«Что опять случилось?» — пробормотал он. «Я только начал смотреть видео.»
Оксана повернулась к нему.
«Серьёзно? Это твоя первая фраза? Не “Мам, выйди из комнаты”, не “Оксана, извини”, а — “что опять случилось”?»
Серёжа вздохнул, будто его заставили разгружать вагоны.
«Оксан, не заводись. Мама просто переживает.»
«О чём? О состоянии моего гардероба?»
«За семью!» — резко перебила Зинаида Павловна. «За то, что жена моего сына всё время где-то бегает, а дома нет порядка! Я бы молчала, если бы ты вела себя как настоящая хозяйка. Но ты ведёшь себя как квартирантка, которая зашла только переночевать.»
«А вы ведёте себя как местный инспектор нравов», — огрызнулась Оксана. «Кто вас сюда звал?»
«У Серёжи был запасной ключ. Он мне его дал.»
Оксана медленно перевела взгляд на мужа.
«Ты дал маме ключ от моей квартиры?»
«Ой, слушай, ну не начинай из-за ключа. В чём проблема? Она же не чужая.»
«А я, видимо, — чужая. Раз по моей спальне идёт бесплатная экскурсия.»
Серёжа поставил кружку на комод.
«Ты всё драматизируешь. Мама пришла, убралась, пожарила котлет.»
«А заодно устроила таможенную проверку нижнего ящика. Очень полезная услуга.»
«Потому что мне не всё равно!» — вспыхнула свекровь. «Я вижу, как мой сын чахнет рядом с тобой.»
«Правда? Он чахнет? От чего? От интернета? Компьютерных игр? От того, что я плачу за квартиру, продукты, телефон, и половину его хотелок?»
«У него сейчас тяжёлый период.»
«Этот тяжёлый период длится уже три года.»
Серёжа нахмурился.
«Всё, хватит. Я пытаюсь найти себя.»
Оксана уставилась на него.
«Ты так ищешь себя, что скоро нам придётся развесить по району объявления: “Пропал взрослый мужчина, последний раз видели на диване с джойстиком.”»
«Очень смешно.»
«Прекрасный вообще у меня вечер. Особенно после того, как я вхожу домой и вижу твою маму у нашего шкафа как археолога на раскопках.»
Зинаида Павловна сжала губы.
«Вот почему я была против вашей свадьбы. Ты остра на язык, колкая, упрямая. Моему Серёже нужна была спокойная девушка. Домашняя. Вот Лена из соседнего дома — золото, не девочка. Готовит, гладит, никогда не повышает голос.»
«Тогда идите за Леной, пока её кто-то другой не забрал», — холодно сказала Оксана. — «И оставьте меня в покое.»
«Не говори так с матерью своего мужа!»
«И хватит вести себя так, будто я здесь временная, а ты — директор этого цирка.»
«Оксана», — протянул Серёжа устало, — «зачем ты так заводишься? Мама зашла, посмотрела что-то. И что теперь, трагедию из этого делать?»
Оксана не ответила сразу. Она посмотрела на него так, словно за несколько секунд прокрутила весь их брак — от первого свидания с дешёвым латте в торговом центре до этого великолепного момента: муж с кружкой, свекровь с её нижним бельём, а сама — как дура, слишком долго играющая терпеливую жену.
«Ты правда не понимаешь, в чём тут проблема?» — спросила она почти шёпотом.
«Понимаю. Но можно без истерик?»
«То есть твоя мама роется в моих вещах — это не истерика. А то, что я возмущена — уже истерика.»
«Ты всё переворачиваешь.»
«Нет, Серёжа. Здесь у вас с мамой дуэт: одна вторгается, другой делает вид, что это нормально.»
Зинаида Павловна подняла подбородок.
«Я бы никогда не посоветовала сыну плохого. А вместо благодарности ты мне скалишься. Приходишь домой злая, готовить не хочешь, детей не родила, мужа не поддерживаешь. Зачем ты вообще в этой семье?»
«Хочешь, я прямо сейчас тебе список напишу», — ухмыльнулась Оксана. — «По пунктам. Первое: я плачу ипотеку. Второе: я покупаю еду. Третье: я оплачиваю свет, воду и интернет, который твой сын жрёт как завод. Четвёртое: я так много работаю, что у меня теперь глаз дёргается по расписанию. И после всего этого я должна аплодировать стоя, потому что меня унижают в собственном доме?»
«Ипотеку?» — фыркнула свекровь. — «Без мужа что бы ты смогла?»
«Хотите проверить?» — резко открыла Оксана тумбочку, достала папку с документами и шлёпнула её на кровать. — «Давайте смотреть.»
Серёжа поморщился.
«Пожалуйста.»
«Нет, дорогой, началось это не сейчас. Сейчас это просто до тебя дошло. Вот договор. Вот выписка из реестра. Вот платёжки. Квартира оформлена на меня. Платежи идут с моей карты. Техника куплена на мои деньги. Даже этот комод, рядом с которым ты стоишь с выражением ‘почему все ко мне пристают?’ — я купила. Вопрос: почему у твоей мамы ключи и право командовать?»
Свекровь побледнела, но быстро взяла себя в руки.
«Потому что ты жена моего сына.»
«Это не пропуск в чужой шкаф.»
«Но это даёт обязательства.»
«А у него есть обязанности?»
«У мужчин другая психика! На них нельзя давить!»
Оксана коротко рассмеялась.
«Конечно. У мужчин хрупкая психика. Особенно когда им тридцать два, и они до сих пор советуются с мамой, можно ли купить новые наушники.»
«Не преувеличивай», — пробурчал Серёжа. — «Ты теперь нарочно меня унижаешь.»
«Нет. Я констатирую факты.»
«Оксан, чего ты хочешь?» — развёл он руками. — «Хочешь, я скажу маме больше не приходить? Хорошо, она не будет приходить.»
«Слишком поздно. Сейчас я хочу, чтобы вы оба вышли из моей спальни и никогда больше не заходили без разрешения.»
«Ты меня выгоняешь?» — медленно сказала Зинаида Павловна.
«Пока что я прошу по-хорошему.»
«Серёжа, ты это слышал? Твоя жена выгоняет меня из дома.»
«Это не твой дом», — перебила её Оксана.
«Оксан, не будь такой резкой», — поморщился Серёжа.
«А как мне это сделать? С цветами? С оркестром? Может, ещё записку написать: ‘Уважаемая Зинаида Павловна, пожалуйста, не трогайте моё бельё, мне неловко’.»
« У тебя совсем нет фильтра на этот твой язык», прошипела свекровь.
« Но у меня есть позвоночник. И я не обязана всех вас нести на себе.»
В комнате повисла тишина. Густая, липкая тишина. Даже холодильник на кухне перестал гудеть, будто и он решил не вмешиваться.
Потом Серёжа кашлянул и сказал:
« Хорошо. Мама, пойдём на кухню.»
« Нет », резко ответила Оксана. « Идти на кухню — значит продолжать пир. А я сыта. По горло. Зинаида Павловна, возьмите свою сумку, оставьте ключ на тумбочке и идите домой. Серёжа, мы поговорим позже.»
« Ты теперь будешь мной командовать?» взорвалась свекровь. «Кем ты себя возомнила?»
« Уставшая женщина, у которой очень плохой вечер. Не испытывайте судьбу.»
« Я не оставлю здесь своего сына с тобой в таком состоянии!»
« В каком состоянии? Он жив, цел, у него есть чай. Он переживёт.»
«Оксана!» рявкнул Серёжа. «Хватит!»
Она резко повернулась к нему.
« Нет, хватит с тебя. Хватит сидеть между двумя стульями и притворяться беспомощным. Тебе ведь удобно, правда? Мама готовит, я плачу, а ты существуешь. Отличная система. Почти бизнес-модель.»
« Я не просил тебя так со мной разговаривать.»
« А я не просила, чтобы моя квартира превратилась в проходной двор!»
Зинаида Павловна схватила свою сумку, сорвала с вешалки плащ и, выходя, бросила его себе на плечо:
« Ты ещё пожалеешь об этом. С таким характером ты останешься одна.»
« Пока нет четверговых проверок белья — это уже прогресс», кивнула Оксана.
Когда дверь захлопнулась за его свекровью, Серёжа резко выдохнул.
« Ты вообще понимаешь, что ты сделала?»
« Да. Наконец-то.»
« Это моя мать.»
« А я твоя жена. По крайней мере, теоретически, я ею была.»
« В смысле — была?»
Оксана сняла резинку с волос, бросила её на комод и устало села на край кровати.
« Это значит, что я больше не могу жить в этом дурдоме. Я устала всё время чувствовать себя виноватой только потому, что работаю. Устала слушать, как ты ноешь, что ты устал, хотя максимум твоей нагрузки — донести кружку до раковины и промахнуться. Устала, что твоя мама разговаривает со мной, как с прислугой. И больше всего устала от того, что ты каждый раз выбираешь удобство.»
« Я никого не выбираю.»
« Именно. В этом и проблема. Мужчина, который никого не выбирает, просто плывёт по течению. А женщины рядом с ним гребут, борются и тонут.»
Серёжа сел напротив неё.
« Так что ты предлагаешь?»
« Сегодня ты спишь в гостиной. Завтра мы спокойно обсудим, как жить дальше.»
« Значит, ты отправляешь меня на диван из-за мамы?»
« Нет. Из-за тебя.»
« Ты перебарщиваешь.»
« А ты никогда не идёшь достаточно далеко. Постоянно.»
Он фыркнул.
« Для тебя всё — шутка, да?»
« Это не шутка, Серёжа. Это последняя остановка.»
Ночь была ужасной. Оксана почти не спала. Сначала она слушала, как скрипит диван в гостиной, пока Серёжа демонстративно ворочался. Затем в голове снова и снова крутились фразы свекрови. Потом включился её внутренний голос, тот противный, что возникает всегда в три ночи и говорит: « А вдруг ты и правда была слишком резка? Может, надо было помягче?» Но к шести утра тот голос умолк, потому что Оксана вспомнила бельё в чужих руках — и всё встало на свои места.
Она зашла на кухню, налила себе кофе и увидела, что Зинаида Павловна уже там. Сидела за столом, как депутат, принимающий граждан. Перед ней стояли контейнеры с едой, термос и сумка с какими-то тряпками.
Оксана закрыла глаза.
« Браво. Значит, вчера было мало.»
Свекровь плотно сжала губы.
« Я пришла не к тебе. Я пришла к своему сыну.»
«В семь утра? С кастрюлями? Очень деликатно.»
Серёжа выглянул из гостиной. Взъерошенный, недовольный, но недостаточно, чтобы отправить маму обратно домой.
« Почему ты сразу кричишь?» — сказал он. «Мама еду принесла.»
« Конечно. Сын под осадой. Он лежит на диване уже два дня; ему нужна сила. »
« Ну вот », пробормотал он.
« Нет, дорогой. Теперь это заканчивается. »
Оксана поставила свою чашку на стол.
« Слушайте внимательно, оба. Я больше не хочу участвовать в этом спектакле. Зинаида Павловна, теперь вы уносите свою еду, свои мнения и свои визиты. Серёжа, сегодня ты начинаешь искать другое место для жизни. »
« Другое место для жизни? » — повторил он так искренне, будто ей предложили полететь на Марс без чемодана.
« Своими ногами, Серёжа. Очень обычный способ передвижения. Или к матери, или к друзьям, или на съёмное жильё. Взрослые обычно имеют варианты. »
« Ты с ума сошла?»
« Наконец-то — да. »
Зинаида Павловна всплеснула руками.
« Посмотрите на неё! Выгоняет мужа! Нормальная жена так не поступает!»
« А нормальная свекровь не приходит рано утром морить квартиру голодом.»
« У Серёжи есть право жить здесь!»
« До развода, формально — да. Но комфорт закончился. Аттракцион закрыт.»
« Я никуда не уйду», — упрямо сказал он. « Мы семья. Люди ссорятся, а потом мирятся.»
Оксана наклонила голову набок.
« Ты сюда для примирения пришёл? Серьёзно? Странная тактика. Пока что я вижу только подкрепление в виде мамы и термоса с макаронами.»
« Только не разрушайте всё из-за ерунды.»
« Ерунда?» — Оксана даже улыбнулась с недоверием. « Знаешь, что такое ерунда? Когда покупаешь не тот хлеб. А когда твоя мать ходит по моей квартире как по наследству, а ты стоишь и бормочешь — это не ерунда. Это диагноз ваших отношений.»
« Опять ты со своими умными словами.»
« Конечно. Кто-то же должен говорить тут полными предложениями, а не междометиями.»
« Оксана!» — взвизгнула свекровь. « Ты совсем совесть потеряла!»
« Нет. Я потеряла терпение. Моя совесть держалась довольно долго.»
Серёжа сел за стол и потер лицо руками.
« Всё? Вот так?»
« Нет, не вот так. Это очень трудно, на самом деле. Два года я делала вид, что всё можно исправить. Что ты найдёшь работу. Что вы с матерью перестанете жить с пуповиной через весь город. Что я просто потерплю ещё чуть-чуть — и всё станет легче. Не стало. Стало хуже. И знаешь, что больнее всего? Я даже не могу сказать, что меня предали как-то грандиозно, красиво. Ни страстей, ни приключений. Меня просто, тихо, по-бытовому, каждый день отодвигали к краю собственной жизни.»
Он молчал.
Она продолжила, теперь тише:
« Я прихожу с работы и не чувствую, что я дома. Я чувствую, будто я на месте, где должна отчитываться: почему опоздала, почему не приготовила, почему устала, почему несчастна. А ты сидишь и смотришь на меня, как на неудобную функцию, которую можно обновить.»
« Я не хотел, чтобы так было», — глухо сказал Серёжа.
« Но тебя всё устраивало.»
Зинаида Павловна встала.
« Хватит. Я поняла. Ты решила сделать моего сына виноватым. Очень удобно. Ты выбрала карьеру, не заботишься о семейной жизни, а почему-то виноват он.»
Оксана повернулась к ней.
« Карьера? Это ты так называешь? Я не выбирала карьеру. Я выбрала платить за реальность. Потому что, почему-то, счета не принимают материнскую заботу как платёж.»
« Я бы никогда никому не позволила так разговаривать с матерью!»
« А я бы никогда не позволила матери мужа командовать у себя в доме. Видишь? У каждого свои фантазии.»
Вдруг Серёжа резко встал.
« Хорошо. Ладно. Я уйду.»
Зинаида Павловна ахнула.
« Серёжа!»
« Да, мама. Я уйду. Потому что иначе это никогда не закончится.»
Оксана внимательно на него посмотрела. В одну секунду ей даже захотелось поверить, что сейчас он скажет что-то взрослое. Что-то настоящее. Но он только добавил:
« Но это временно. Пока ты не успокоишься.»
И вот тогда внутри неё что-то окончательно щёлкнуло.
« Нет, Серёжа. Это не временно. Это навсегда.»
Он моргнул.
«Что ты имеешь в виду?»
«Ровно то, что сказала. Я подаю на развод.»
Свекровь села обратно так резко, что ложка в стакане звякнула.
«Ты сошла с ума.»
«Возможно. Но это единственное безумие, которое может меня сейчас спасти.»
«Оксан, не используй это слово сразу», – поморщился Сережа. «Люди разводятся из-за чего-то серьезного.»
«А это, по-твоему, не серьезно? Хорошо, пойдем по списку. Муж не работает постоянно. Не помогает по дому. Мать мужа заходит сюда, как к себе домой. Ты никогда не на моей стороне. К моим вещам прикасаются. Решения принимаются за меня. Кто я в этой семье — человек или обслуживающий персонал с платежной функцией?»
«Ты нас выставляешь монстрами.»
«Нет. Вот в этом-то и ужас. Вы не монстры. Вы обычные люди с очень удобной привычкой жить за чужой счет. От этого это еще отвратительнее.»
Сборы заняли два часа. Зинаида Павловна ныла, Сережа ходил по квартире с лицом мученика и собирал вещи, словно его насильно выселяли из родового имения. Оксана стояла у окна, пила холодный кофе и думала только об одном: только бы не сломаться, пока все не закончится.
«Этот блендер мой», — вдруг сказал Сережа, держа коробку.
«Нет», — ответила Оксана. «Этот блендер мой. Ты даже боялся его включать.»
«Может, не будем мелочиться?»
«Именно. Не будем. Оставь его.»
Минута спустя:
«Можно взять одеяло?»
«Не серое. Возьми клетчатое. Оно все равно колючее, как твоя версия правды.»
Зинаида Павловна больше не выдержала.
«Ты ведешь себя так низко. Стыдно смотреть.»
Оксана обернулась.
«Я тоже стыдилась последние два года. И как-то выжила.»
Когда дверь наконец захлопнулась за ними, в квартире стало так тихо, что Оксана сначала не поверила. Ни чужого голоса, ни шлепания тапочек, ни вечного «что поесть», ни тяжелого вздоха человека, которому жизнь почему-то должна всё. Только чайник щелкнул на кухне, а где-то за окном кто-то ругался из-за парковки.
Она медленно прошлась по квартире, как будто проверяя, правда ли это. На кухне — чистый стол. В прихожей — пустая вешалка. В спальне — закрытый шкаф, и внутри наконец-то только её вещи, без ревизионной комиссии. Оксана села прямо на пол посреди комнаты и вдруг засмеялась. Даже не от счастья. От какого-то абсурда. Представь, что тебе тридцать, и ты только сейчас понимаешь простую вещь: иногда главный романтический жест — когда тебя наконец оставляют в покое.
Два дня Сережа не писал. На третий прислал сообщение: «Остыла?» Она не ответила. На четвертый позвонила его тетя и осторожным тоном человека, которому очень нравятся чужие драмы, сказала: «Может, не руби с плеча? Он не плохой человек.» Оксана вежливо ответила: «Не быть плохим — не профессия и не качество брака.» Тетя обиделась.
В пятницу вечером позвонили в дверь. Оксана посмотрела в глазок и фыркнула. Сережа. С пакетом из супермаркета и букетом тюльпанов, которые уже сами как будто сомневались в успехе операции.
Она открыла дверь.
«У тебя пять минут», — сказала она.
«Спасибо», — быстро ответил он и вошел в прихожую. «Без скандала.»
«Это уже прогресс. Обычно единственный случай, когда ты был без скандала, — это когда сидел за компьютером.»
Он сделал вид, что не услышал.
«Я снял комнату. На Станционной улице. Я работаю. Пока курьером, но каждый день. И… я всё понял.»
«Все мужчины говорят это с одним и тем же лицом. Вас где-то этому учат?»
«Оксан, правда. Я понял, что жил неправильно. Что мама слишком вмешивалась. Что я это позволял. Что тебе было тяжело.»
«Было? Как мило. Как будто я уже это пережила и где-то получила справку.»
Он поставил пакет на стол.
«Я купил тебе кофе. Тот сорт, который ты любишь. И сыр. И тот… манговый йогурт.»
Оксана заглянула в пакет и коротко рассмеялась.
«А зачем прокладки?»
Серёжа смутился.
«Ну, я не знаю… Взял их на всякий случай. Чтобы показать, что я внимательный.»
«Слушай, это уже не внимание. Это паника в отделе бытовой химии.»
Он тоже криво улыбнулся, потом стал серьёзен.
«Я скучаю по тебе. Правда. Без тебя всё кажется каким-то… пустым. Мама, конечно, в ярости, говорит, что ты настроила меня против семьи. Но я вдруг понял, что у меня вообще не было семьи. Была мама и была ты. А я был между вами, как желе.»
«Очень точное сравнение», кивнула Оксана. «Почти обидно, что оно настолько хорошее.»
«Я хочу всё исправить.»
«А я не хочу опять туда возвращаться.»
«Дай мне шанс.»
«Серёжа, шанс дают тем, кто хоть раз вёл себя как партнёр. Ты вёл себя как жилец с родительским комитетом в комплекте.»
«Я меняюсь.»
«Поздравляю. Честно. Правда. Но твои перемены уже не про нас. Они про тебя. И это хорошо. Но уже слишком поздно.»
Он долго молчал, потом спросил:
«Ты правда не оставляешь вариантов?»
Оксана оперлась о дверной косяк.
«Скажу тебе одну неприятную вещь. Иногда любовь заканчивается не после одного большого предательства, а после тысячи маленьких. После моментов, когда тебя не услышали, не защитили, не выбрали. И вот приходит человек с тюльпанами из супермаркета, а внутри уже всё пусто. Не потому что он плохой. А потому что поезд ушёл, а он всё ещё завязывает шнурки.»
Серёжа опустил глаза.
«Жёстко.»
«Но честно.»
«И что теперь?»
«Теперь ты живёшь свою жизнь. Я — свою. Без взаимных спектаклей.»
«Ты сильная.»
«Нет. Я просто очень устала быть удобной.»
Он кивнул, постоял ещё секунду и тихо сказал:
«Ладно. Тогда я всё подпишу без скандалов.»
«Это, между прочим, первое, что ты сказал, что звучит по-взрослому.»
В дверях он обернулся.
«Можно я дам тебе совет?»
«Попробуй. Может, удивишь.»
«Не закрывайся совсем. Ты не из железа.»
Оксана усмехнулась.
«Не переживай. Обычно железные — это те, кто сидит у кого-то на шее и не краснеет. А я — просто из мяса и сарказма.»
Когда он ушёл, она взяла букет, посмотрела на него, на опавшие лепестки, потом вынесла в подъезд и оставила на подоконнике. Пусть кто-то заберёт. Может, этим цветам повезёт больше, чем мужчине, который их подарил.
Потом она вернулась на кухню, открыла окно, вдохнула холодный вечерний воздух, села за стол и написала одну фразу в заметках на телефоне:
«Любовь — это не когда тебя терпят. Это когда тебя не пытаются вытолкнуть из твоей собственной жизни.»
И впервые за долгое время ей не хотелось оправдываться, объясняться или спасать кого-то от последствий его слабости. Она хотела только тишины, достойного кофе и проснуться завтра без ощущения, что кто-то дома снова устроит ей суд за немытую кружку, позднее возвращение или слишком яркую помаду.
И это, как ни крути, было почти роскошью.
Конец.