— Привет, Свет. Прям как с картинки. Совсем не изменилась, — кивнул он, протискиваясь в коридор.
Да с чего бы мне меняться? Я же в декрете, а не на зоне, — подумала Света, но вслух сказала:
— Привет. А что ты тут делаешь?
— А мне тётя Маша сказала — заезжай, родной ты нам человек, — сказал Пашка, с той самой наглой открытостью, с какой школьники на спор заходят в кабинет директора.
— Заезжай? — Света скрестила руки. — У нас тут что — общежитие МВД?
Пашка поставил сумку у стены.
— Да я на денёк-другой. Просто в городе надо быть, работу ищу, у меня завтра собеседование. И вообще… Я не ем много, и могу сам убираться. Могу даже с ребёнком сидеть. Говорят, он у вас спокойный?
— Его зовут Костя. И он не абстрактная “единица спокойствия”, а живой человек. И нет, он не сидит с кем попало.
И тут из комнаты выглянул Игорь. Он будто знал, что этот момент наступит. Его лицо было из серии “я не одобряю, но и не осуждаю, я просто здесь живу”.
— О, Паш, привет! — неуверенно улыбнулся он. — Ты один?
— Ну да, кого мне с собой привезти, танк? — Пашка хохотнул.
Света резко развернулась и ушла на кухню. Вскипела гречка.
Игорь, как безвольный пингвин, поплыл следом.
— Свет… Ну он правда ненадолго. Мамка говорит — пока работу не найдёт. Поживёт на кухне, у нас диван раскладывается.
— Ага, а я — уборщица? Готовить ему? Стирать носки, пропахшие армейскими “настолками”? А ты, Игорь, будешь как всегда “не вмешиваться”?
— Я просто не хочу ругаться.
— А я не хочу чужих людей в квартире. Он мне никто. Я его видела дважды в жизни — на похоронах его деда и в ЗАГСе на вашей с тобой свадьбе, когда он орал «Горько!» и пил “Беленькую” из стакана для чая.
Игорь опустил голову. Потом сказал:
— Может, дадим ему шанс?
Дадим шанс. А давай всем дадим. И водителю маршрутки, и дворнику, и тем, кто в “СберМаркете” продукты собирает — пусть живут у нас. У нас же большие души и 63 квадратных метра.
Света выдохнула.
— Пусть остаётся на ночь. ОДНУ. Завтра — ищем Пашке общежитие. Или, если хочет, пусть в Балашиху к Маше. У неё же дача с “шиком и комфортом”.
Ночь была тревожной. Ребёнок просыпался каждые два часа, Пашка храпел с кухни так, что посуда дрожала в шкафу. Где-то в три ночи Света встала, открыла холодильник и уставилась в него, как будто он мог ответить на вечные вопросы: почему всё так, кто виноват и сколько ещё это будет продолжаться?
— Ты чего не спишь? — зашёл Игорь, почесываясь и зевая. — Паш вроде заткнулся.
— Ты понимаешь, что если он тут останется, начнётся скандал? Я же не железная.
— Он временно, Свет. Ты же умная. Разрулишь.
— Ага, я и тараканы, и тёща, и прописка, и декрет. Всё на мне. Ты — “между двумя огнями”, а я — под артобстрелом. Спасибо, что хоть иногда кофе приносишь.
— Слушай, ну ты же знала, за кого замуж выходишь, — хмыкнул он.
Она посмотрела на него. Долго. Слишком долго для ночной кухни. Потом сказала:
— Да. Но я думала, что ты научишься быть мужиком, а не переводчиком с «мамского» на «женино». И если не можешь быть защитником, будь хотя бы партнёром.
Он ничего не ответил. А что он мог сказать?
Утро было похоже на катастрофу.
Пашка сидел в трусах за столом и ел гречку из кастрюли. Не тарелку — кастрюлю. Рядом стояла его папка — с военным билетом, ИНН и, как он сам сказал, “всем, что нужно для новой жизни”.
Света зашла, замерла и спросила:
— А кастрюлю ты хотя бы помыл?
— А зачем? Там ж гречка. Я ж из неё ем. Нафига два раза мыть? — серьёзно ответил Пашка.
— Это не “нафига”. Это “пожалуйста, не веди себя как быдло”.
Он замолчал. Потом обидчиво пробормотал:
— А я думал, тут родные, понимающие люди. А вы, как в части — одни уставы.
Света не выдержала:
— У нас тут не часть, но и не курорт. Здесь не надо командовать. И если ты взрослый мужик, то должен уметь снимать жильё и решать свои вопросы, а не рассчитывать, что “тётя Маша всё порешает”.
Он молча собрал папку. Потом тихо сказал:
— Я не хотел лезть. Мне просто негде было. А Маша сказала — тут помогут. А вы все будто на меня волками.
Игорь тоже встал. Первый раз за всё время — резко, конкретно.
— Паш, прости. Правда. Но Света права. У нас тут семья. И свои проблемы. И мы не можем тянуть чужие. Даже если они с паспортом и армейской стрижкой.
Пашка выдохнул. Словно понял.
— Я уйду. Уже договорился с другом. Спасибо за гречку.
Он ушёл молча, не хлопнув дверью. Даже как-то по-взрослому. Стало странно тихо.
Через час позвонила Мария Степановна.
— Ну как вы там, миленькие? Пашка, надеюсь, не мешает?
Света взяла трубку и, не раздумывая, ответила:
— Он уже ушёл. Спасибо за “сюрприз”. Но в следующий раз — лучше кота пришлите. Он хотя бы не жрёт из кастрюли.
Молчание на другом конце было почти зловещим.
— Значит, выгнали, — ледяным голосом сказала свекровь. — Ну ладно. Только потом не удивляйтесь, если я скажу: эта квартира мне неблагодарных не нужна.
— Отлично, — Света сказала спокойно. — Оформим отказ в дарении. Хотите суд? Я готова. Но моя семья будет без вторжений.
— Светлана, ты перегибаешь, — попытался вклиниться Игорь.
— Нет, Игорь, я наконец выпрямилась, — резко ответила она. — Я устала жить в позе “извините, что дышу”.
Прошла неделя с тех пор, как Пашка ушёл, оставив после себя только смятый плед, запах армейского дезодоранта и звенящую тишину.
Света не жаловалась. Она ходила по квартире, как по минному полю. Ни одного слова о Марии Степановне. Ни жалоб, ни упрёков. Она просто замолчала.
И это было страшнее, чем крики.
Игорь пытался “разрядить обстановку”: приносил кофе, покупал её любимый сыр, даже заказывал массажное кресло, как в ТЦ на выставке. Она только кивала. Или не кивала.
И тут, в самый обыкновенный вторник, Света пришла домой с Костей и застыла в дверях. На полу в прихожей — конверт с сургучной печатью.
Она даже не подняла его сразу — села на табуретку, сняла обувь, достала из сумки мармелад и дала Косте.
Потом разорвала конверт.
Повестка. В суд. От Марии Степановны. Оспаривание права собственности.
— Она что, совсем с ума сошла?! — Света сжимала бумагу в руках. — Она подарила нам квартиру, Игорь. Добровольно. Без принуждения. Где она теперь увидела “ошибку”?
— У неё юрист. Друг семьи. Говорит, может оспорить дарственную. Будто бы она не осознавала, что подписывает, — мялся Игорь, будто снова был мальчиком, которого застали в чужом саду с варёной сгущёнкой.
— А ты? — тихо спросила Света. — Ты что скажешь?
Он молчал.
— Молчи. Это ты умеешь. У тебя же талант — помалкивать, когда горит. Ты — дипломат, да? Только вот я одна стою на линии фронта, а ты в кустах с белым флажком.
Суд тянулся. Бумаги, запросы, бумаги. Мария Степановна заявляла, что была введена в заблуждение. Что квартира покупалась “на сына”, что Светлана “никогда не относилась к ней как к матери”. И что она теперь “бросает её в старости”.
Ну конечно, бросаем. Только вот вы, Мария Степановна, бросили в нас повесткой, как снежком с кирпичом.
Света сидела на скамье в зале суда и смотрела, как пожилая женщина, когда-то игравшая с Костей, теперь рыдает перед судьёй и изображает недееспособность.
Юрист свекрови уверенно шёл к победе. Его речь была как масло — скользкая, но липкая.
— Светлана оказывала давление на мою доверительницу, угрожала лишением общения с внуком, — вещал он.
Света поднялась.
— Я ничего не угрожала. Мы просили просто не вмешиваться. Ни прописывать никого. Ни устраивать ночёвки в однушке. Это — наша семья. Наш дом.
— А вы уверены, что это ваш дом? — холодно уточнил юрист.
Света посмотрела на Игоря. Он сидел, сложив руки. Ни слова. Ни поддержки.
Она выдохнула. И пошла ва-банк.
— Я подаю на развод, — сказала она в зале суда. — Потому что я больше не хочу жить с мужчиной, который не умеет защитить жену и сына. Я не держусь за эти стены. Мне важнее — жить в покое.
Шум в зале. Даже судья поднял бровь.
Мария Степановна закатила глаза.
— Вот! Вот она! Вот их метод — манипуляция через ребёнка и брак! А теперь она просто хочет квартиру!
— Пусть будет так, — сказала Света. — Заберите квартиру. Перепишите хоть на Пашку, хоть на кота. Я ухожу с ребёнком. Но без лжи. Без шантажа. Без ваших “родственных” рыданий.
Игорь наконец поднялся. Его лицо впервые стало живым.
— Мама… Стоп. Хватит. Мы взрослые. И если ты думаешь, что можно командовать нашими жизнями через квадратные метры — ты ошибаешься.
— Ты на её стороне? — прошипела Мария Степановна. — Ты предал меня?
— Нет. Я наконец стал мужчиной, — просто ответил он.
Финал был тихим.
Суд оставил квартиру Игорю — дарственную признали действительной. Света ушла. С Костей. Без истерик. Без громких хлопков дверью. Просто ушла — с рюкзаком и пакетом документов.
Прошёл месяц.
Однажды вечером раздался звонок в домофон.
— Свет, привет. Это я. Я не к тебе. Я к Косте. Можно я просто побуду рядом?
Она долго молчала. Потом нажала кнопку “Открыть”.