Мария Савельевна ввалилась в квартиру в одиннадцать ноль восемь. С двумя чемоданами и клетчатой хозяйственной сумкой, из которой торчал увядший укроп и пакет с надписью «Скидки! Всё по 49».
— Ой, Кирочка, ну здравствуй, солнышко ты моё! — заливалась она, разуваясь строго посреди коридора, чтобы песок с её ботинок равномерно разошёлся по всему линолеуму. — Ну как вы тут без меня-то?
Кира сжала губы. Не ответила. Просто пошла за тряпкой.
Мария Савельевна тем временем уже скинула шаль, отряхнула её (естественно, прямо на половичок), огляделась и строго сказала:
— Что-то у вас тут как-то… прохладно. Наверное, батареи отключили. Ох, беда, беда… Данечка, подвинь вон тот стул поближе к батарее, а то мои ноженьки совсем отказываются.
— Ага… — вяло откликнулся Даниил, подвигая скрипучий стул. — Сейчас, мам.
Кира вернулась с тряпкой и молча начала подтирать песок.
— Ты аккуратнее, Кирочка, а то у тебя и так поясница больная, — ласково протянула Мария Савельевна, наблюдая за её движениями. — Я помню, помню, как ты тогда жаловалась… Ну, ничего, сейчас мы тут обустроимся, заживём, как люди.
— М-м… — только и сказала Кира, выжимая тряпку. — Вы тут, я смотрю, уже живёте.
— Ну а как же! — весело откликнулась свекровь. — Я ж своих-то не брошу. Родная кровь всё-таки.
Она важно осмотрела коридор. Глаза её зацепились за дверцу старого серванта, где стояла мамино хрустальное блюдо.
— Слушай, Кирочка… А это что? Оно ж тут просто место занимает… Надо бы… Ну, потом посмотрим.
Кира промолчала. Сделала вид, что не слышит.
А вечером пришла Зинаида Петровна — соседка с пятого. Та самая, которая всегда знала всё про всех — и даже то, чего никто не знал.
— Ну, здравствуй, Кирочка, — сказала Зинаида Петровна, снимая платок и хлопая себя по бокам. — Гляжу, у вас тут опять цирк с лошадьми?
Кира усадила её на табуретку. Налили по кружке чаю — тот самый, “гранулированный, но заваристый”.
— Ох, Зин, — устало выдохнула Кира. — Ну, сама видишь. Она приехала. Опять.
— А ты чего? Опять пустила? — брови Зинаиды Петровны взлетели вверх. — Я ж тебе говорила ещё в прошлый раз. Эти — как тараканы. Если в щёлку пролез, то уже всё, прописался навсегда.
— Да кто меня спрашивал-то… Даня как всегда — «ну мама, ну жалко». А мамочка — уже шкаф проверила. Сказала, что «надо бы освободить одну полочку».
— Полочку?! — ахнула Зинаида. — Щас будет не полочка. Щас будет: «Кирочка, а зачем тебе две сковородки?» Или: «Ой, а у меня кресло есть старенькое, давай твоё выкинем».
— Уже сказала, что «ковёр мой как-то не очень уютный». Говорит, надо бы поменять. А то — пыль.
Зинаида мотнула головой.
— Так. Кира. Внимание. Надо действовать. Или она у тебя тут прописку нарисует, или внучат завезёт, чтоб ты потом их растила. А твой этот… ну… Данечка…
— Данечка мой, да, — горько кивнула Кира. — Только по документам муж. А так — приложение к маме.
Тут как раз из комнаты донёсся голос Марии Савельевны:
— Ой, Кирочка, а у тебя, оказывается, интернет есть! Я тут подумала… Надо бы мне свою комнату оформить. Ты не знаешь, где заказывают шторы недорогие? А то мои старые не подойдут.
Зинаида приложила ладонь ко лбу.
— Господи… Она уже говорит «свою комнату»?
Кира закусила губу. Посмотрела в окно. Там уже вечерело. В окна напротив зажигались лампочки. Кто-то варил суп, кто-то гладил бельё, а кто-то просто смотрел телевизор. Жизнь шла. А у неё — застряла.
— Слушай, Зин… — вдруг медленно сказала Кира. — А если… ну… просто… взять и…
— И? — вскинула бровь соседка.
— И поставить всех на место. Раз и навсегда.
Зинаида кивнула.
— Вот. Вот ты, наконец, заговорила как человек. А то всё — «ну ладно», «ну потерплю». Сколько можно-то? У тебя квартира — твоя! А не этот филиал дома престарелых по материнской линии.
И вдруг из комнаты — опять:
— Кирочка! А где у тебя ключи запасные? Мне надо будет к парикмахеру сходить, а вы вдруг на работе…
Зинаида аж задохнулась:
— Ой, Кира… Держись. А лучше — не держись. Действуй.
В голове у Киры медленно, но уверенно начало складываться что-то… очень похожее на план.
— Кира… — голос Марии Савельевны был тягуч, будто растопленный маргарин, — я тут подумала… Ты ведь часто на работе, да? Ну, мы с Данечкой сами тут будем управляться. Мне просто ключик бы… запасной. Чтоб не сидеть, как в тюрьме.
Кира поставила чашку в раковину. Медленно. Очень медленно, чтобы не расколотить об край. Повернулась.
— Зачем? — спокойно спросила. — Ты ж всё равно не живёшь здесь. В гостях ключи не нужны.
— В гостях? — удивилась свекровь, широко округляя глаза. — Ну ты скажешь тоже! Какая я тебе гостья? Семья ведь. Родные люди. Ты вообще в курсе, что по закону…
— Ой, мама… — вздохнул Даниил из комнаты, — ну не начинайте.
— Нет, пусть объяснит! — уже повышая голос, встрепенулась Мария Савельевна. — Это что ж выходит? Я тут — никто, что ли?
— Ага, — сухо сказала Кира. — Именно так. Никто. Квартира — моя. Куплена до брака. И все эти ваши «по закону» можете приберечь для дачи советов соседкам в поликлинике.
— Да как ты смеешь! — свекровь встала, даже стул под ней скрипнул, как на суде присяжных. — Я твоего мужа вырастила, между прочим! На своих руках! А ты теперь выгоняешь меня на улицу?!
— Мужа? — переспросила Кира, склонив голову. — Так давай поговорим про мужа. Даня, а ты скажи… Ты тут вообще кто?
Из комнаты — молчание. Только щёлкнул пульт. Даня, как всегда, делал вид, что смотрит новости. Без звука.
— Я… Я просто не хочу ругаться, — наконец выдал он. — Мама же пожилой человек…
Кира расхохоталась. Громко, зло, до слёз.
— Ах, вот оно как! Пожилой человек! А я — молодая, да? У меня спина не болит, на работу хожу за двоих, квартиру выплачиваю, за свет, за воду, за вас обоих… Я кто тут? Спонсор вашей санаторно-курортной жизни?
Мария Савельевна побледнела, но быстро оправилась:
— Да ты… ты же знала, за кого замуж выходишь! Данечка — он тонкая душа. Ему нельзя нервничать!
— Ага, тонкая душа, — кивнула Кира. — Только у этой души руки в карманы мои регулярно лазают.
Она пошла в комнату. Достала из шкафа папку. Ровно, чётко положила на стол.
— Вот. Заявление на развод. Уже написано. Осталось дату поставить.
Мария Савельевна ахнула:
— Да ты… Ты что творишь?! А как же семья?! Как же…
— Семья? — Кира посмотрела на неё таким взглядом, что у той подбородок дёрнулся. — Семья — это когда друг другу помогают. А не сидят на шее.
Она повернулась к Даниилу:
— Даня. Вы оба — к маме. Она тебя растила, вот пусть теперь кормит.
— Да я… Я… — забормотал он, — а куда я…
— На диван. В её однушке. Вместе. Я верю, вы справитесь. Вы же команда.
Мария Савельевна побагровела:
— Да я… Да я в суд подам! Да я тебя!..
— Подавай, — Кира пожала плечами. — Только учти: квартира — моя. Документы у меня. А на алименты можешь рассчитывать ровно в той же степени, в какой Даня рассчитывал искать работу. То есть — никак.
Свекровь открыла рот, закрыла. Поперхнулась. Даня опустил голову, шаркая тапками.
Через два часа в коридоре стояли те же два чемодана и клетчатая сумка. Уже не такая бодрая, помятая, как и её хозяйка.
Мария Савельевна хлопнула дверью. Даня шлёпнул за ней.
В квартире повисла тишина. Такая, что даже холодильник от удивления перестал гудеть.
Кира присела на скрипучий стул. Смотрела в стену.
И вдруг… вдруг поймала себя на том, что улыбается. Спокойно. Без истерики. Просто улыбается.
На плите вскипал чайник. Пахло… свободой.
Она вздохнула:
— Ну что, Кирочка… А ведь, кажется, ты ещё кому-то нравишься. Себе.
И включила музыку. Громко. Чтобы слышала даже Зинаида Петровна.
Конец.
