«Я же говорю тебе, здесь дует. И этот постоянный гул, будто мы живём рядом с взлётной полосой аэропорта. Как ты вообще спишь в этом стеклянном аквариуме?» — проворчала женщина, тяжело опускаясь на низкий подоконник и поёжившись для усиления эффекта, словно была на холоде, а не в тёплой квартире.
«Лариса Петровна, окна герметичные. Трёхкамерные стёкла. Нет никакого сквозняка», — ответила Оля, заставляя себя говорить ровно, хотя в ней уже начинало закипать глубокое, тихое раздражение. «Валера и я всё проверяли тепловизором перед зимой. Ни одного места, где бы проходил воздух.»
«Ох, что ты понимаешь…» — пробормотала пожилая женщина, отмахнувшись с презрительным выражением губ. «Ты молодая. У тебя кровь горячая. У меня кости ноют. И эта ваша нелепая современная мода — окна в пол — просто беззастенчива. Всё напоказ. Ни тепла, ни уюта, ни души. В моей старой хрущёвке есть стены. Настоящие стены. А здесь? Один только стекло.»
Оля повернулась к кофемашине и молча досчитала до десяти. Быть мягкой. Нужно быть мягкой. Это мать её мужа — не по крови, но женщина, которая его воспитала. Она задержится здесь ненадолго. Просто потерпеть. Всё пройдёт.
«Вам чёрный чай Эрл Грей или зелёный?» — спросила Оля, заставляя себя улыбнуться.
«Сделай мне кофе. И не эту капсульную дрянь — нормальный кофе, в настоящей турке. Ах да, у тебя же индукционная плита, да? Даже приготовить как положено не выйдет. Ладно, неси своё подобие.»
В этой квартире, залитой солнцем, Оля чувствовала себя настоящей хозяйкой только до того момента, как переступила порог мачеха Валеры. Квартира была не просто домом — это был подарок судьбы, обёрнутый трауром.
Её дядя Игорь, брат матери, был одним из тех людей, что словно созданы для праздников, шума и жизни. Он бросился в бизнес в начале 2000-х, схватил удачу за горло, но так и не нашёл времени создать свою семью. Оля всегда была его любимицей. «Когда вырастешь, Олечка, я куплю тебе дворец и сделаю тебя принцессой», — смеялся он, подбрасывая пятилетнюю малышку к потолку.
В конце концов он купил дворец себе. Просторная трёхкомнатная квартира в элитной новостройке. Панорамные окна. Вид на реку и огни города. Он только что закончил ремонт. Переехал, прожил там месяц… А потом — тот самый страшный ночной звонок. Фура выехала на встречную полосу. Мгновенная смерть.
Завещание нашли в его сейфе. Будто он что-то предчувствовал, Игорь оставил всё своей единственной племяннице. Тогда Оля была обычной сотрудницей в ЗАГСе, и долго не могла решиться переехать. Казалось, она занимает чужое место. Стены давили на неё. Само это богатство казалось ей болью.
Она никому не рассказала о наследстве. Боялась, что люди вдруг начнут относиться к ней хорошо из-за квадратных метров. С Валерой она познакомилась, когда он пришёл устанавливать двери в их офисе. Он был спокойным, уравновешенным, от него слегка пахло свежей стружкой.
Валерий делал двери. Он не просто вставлял готовые коробки — он подгонял, измерял, исправлял каждую мелочь до миллиметра. Он умел закрывать пространство от мира, умел создавать тишину. А тишина — безопасность — была именно тем, что Оле нужно было после смерти дяди.
Когда они поженились, она привела его туда. Валерий долго стоял, смотря на панораму города, а потом просто сказал: «Хорошие петли на этих окнах. Надёжные. Я знаю такие.» Богатство его не пугало. Он ему не завидовал. Он просто воспринял его как факт и вписался в квартиру так же, как идеально подогнанный плинтус сливается со стеной.
Покой закончился с приходом Ларисы Петровны.
Неделю назад она позвонила сыну слабым голосом, жалуясь на давление, шумных соседей и то, что «эта трасса под окном гробит меня». Дорога возле её дома действительно была, но раньше она её будто бы не беспокоила.
— Сынок, можно я у тебя перекантуюсь пару дней, пока врачи не назначат анализы? У тебя воздух чище да и этаж высокий…
Оля была против с самого начала. Её интуиция, отточенная годами работы в паспортном столе, подсказывала: когда кто-то говорит «пару дней», обычно это значит месяц. Но Валера — добрый, мягкий Валера, который всегда старался сгладить острые углы, — тихо попросил: «Оля, это ненадолго. Она мне не родная мать, но она меня вырастила. Отец умер. Она одна…»
— Две ложки сахара! — визгливый голос Ларисы Петровны вырвал Олю из мыслей. — И не жалей молока. Что ты как несчастная сирота? Ты теперь богатая, да?
— Пожалуйста, Лариса Петровна, — сказала Оля, ставя перед ней чашку.
Свекровь понюхала, скривилась, но всё равно взяла чашку. Она сидела в Олином халате — достала его из шкафа без спроса — и была похожа на огромную недовольную гусеницу.
— Валерка сегодня поздно придёт? — спросила она, шумно прихлёбывая.
— У него сложный заказ. Дубовая входная группа на заказ. Сказал, будет к восьми.
Лариса Петровна прищурилась хитро.
— А ты чего не на работе? Государственная служба без тебя обойдётся?
— Я взяла выходной. Надо было оформить документы на машину.
— Для машины… — передразнила свекровь, в голосе была явная зависть. — Некоторые умеют жить. А я копейки по крупицам собираю, и на лекарства едва хватает. Кстати, Оля, переведи мне на карту пять тысяч. Мне нужна импортная мазь для суставов.
— Лариса Петровна, я вчера купила все ваши лекарства по списку. Всё, что доктор прописал.
Свекровь с грохотом поставила чашку на блюдце.
“Теперь ты мне чеки в лицо суёшь? Я тебя как мать прошу, а ты мне списки суёшь? Жадность, девочка, — это порок. Тебе всё досталось бесплатно. Могла бы хотя бы с семьёй поделиться.”
Оля глубоко вдохнула. Терпение. Она обещала Валере.
“Va bene. Я отправлю. Но, Лариса Петровна, нам нужно обсудить, сколько вы останетесь. Вы говорили — два дня. Прошла неделя. Когда вы собираетесь домой?”
Глаза свекрови сузились в узкие, злобные щёлочки. В этот момент она поразительно напоминала хищную птицу, заметившую добычу.
“Я тебе мешаю?” — спросила она ласково. “Места мало? Посмотри, сколько тут квадратных метров. Простора — хоть гуляй. Или тебя раздражает просто мой вид?”
“Дело не в размере квартиры. Мы молодая семья. Мы привыкли жить одни. А у вас есть своё жильё.”
“Своя квартира…” — тяжело вздохнула Лариса Петровна. “Мне там сейчас не жить. Мариночка вернулась.”
Оля застыла. Марина — сводная сестра Валеры, дочь Ларисы от первого брака. Та самая, что три года назад уехала искать лучшей жизни, оставив первого ребёнка матери, а теперь, похоже, вернулась со вторым.
“Что значит — вернулась?” — тихо спросила Оля.
“В самом прямом. Развелась. Муж оказался подлецом и выставил её. Куда ей было идти? К матери. Пришла со своими вещами и детьми. Теперь вот у неё опять начинается личная жизнь. Есть мужчина, серьёзный. Им нужно пространство. Я же не могу сидеть у молодых на голове, не так ли?”
“То есть,” — медленно произнесла Оля, ощущая, как по спине ползёт холод, — “ты отдала свою квартиру Марине, а теперь собираешься жить у нас?”
“А что в этом такого?” — искренне удивилась свекровь. “Вы тут вдвоём на сотне квадратных метров, как короли живёте, а четверо ютятся в маленькой двушке! Совесть надо иметь, Оля. Надо делиться. Бог велит.”
Это было начало конца. Вся мягкость Оли исчезла, и вместо неё пришло тревожное ощущение надвигающейся бури. Тогда она поняла: этот гость не собирается уезжать.
Последующие три дня превратились в холодную, молчаливую осаду. Лариса Петровна сменила тактику. Она перестала просить. Она начала требовать — но так, чтобы Валера ничего не заметил.
При сыне она превращалась в святую мученицу. Тихо сидела в выделенной ей гостевой, вязала бесконечный серый шарф, вздыхала и бормотала: “Всё хорошо, Валеричка, я тут тихонько, как мышка. Лишь бы не мешала.”
Но стоило Валере уйти на работу, как “мышка” превращалась в крысу.
Оля стала замечать, что её вещи передвигают. Косметика в ванной осталась открытой. Еда в холодильнике была надкушена или переложена.
“Зачем ты трогала бумаги на моей полке?” — спросила Оля как-то вечером, вернувшись с работы и обнаружив, что папка с рабочими записями не в порядке.
“Я протирала пыль”, — невинно ответила свекровь, хлопая ресницами и жуя бутерброд с рыбой, которую Оля купила к праздничному ужину. “Здесь такой беспорядок, Олечка. Ты забросила дом. Работа у тебя ужасная, конечно — людей считать, бумаги сортировать. Но ты всё равно женщина. Ты должна создавать уют.”
“Не трогай мои вещи. Никогда.” — Оля подчеркнула последнее слово.
“О, пожалуйста, будто мне нужны твои драгоценные государственные секреты,” — фыркнула Лариса Петровна.
Пятничный вечер стал поворотным моментом. Надежда Оли, что муж сам всё уладит, таяла. Она попыталась поговорить с Валерием.
“Она не уезжает. Сказала мне, что Марина заняла её квартиру.”
Валерий, устав после установки пяти тяжёлых металлических дверей, сидел, развалившись на диване.
“Оля, ты знаешь, у Марины проблемы. Куда она пойдёт с детьми? Мама ей просто помогает. Дай время. Я поговорю с сестрой, скажу искать съём. Мама всё равно долго там не выдержит — там с детьми полный хаос.”
“Ты не понимаешь. Она не просто ‘пережидает’. Она обживается. Вчера сказала, что в гостевой матрас слишком жёсткий.”
“Куплю наматрасник — будет мягче,” — отмахнулся муж. “Потерпи ещё чуть-чуть. Я не могу выставить её на улицу. Я ведь с ней вырос. Она ухаживала за моим отцом, когда тот был прикован к постели.”
Оля замолчала. Её разочарование в муже имело горький вкус полыни. Он был хороший человек, добрый — но слепой. Он не видел, что его доброту принимают за слабость.
В субботу она проснулась от звука мебели, которую волочили по полу. Валерий уже рано ушёл на работу.
Она вышла в коридор и застыла. Лариса Петровна, красная и тяжело дышащая от усилия, тащила свой чемодан и охапку одежды… в сторону спальни.
“Что вы делаете?” — потребовала Оля, преграждая ей дорогу.
Свекровь выпрямилась, вытирая пот со лба. В глазах у неё был фанатичный блеск.
“О, спящая красавица проснулась. Я переезжаю.”
“Куда?”
“В спальню. В ту, у которой окна с двух сторон. И свой санузел. Доктор сказал, мне нужна тишина и туалет рядом — почки, понимаешь. В гостевой мне нужно идти через коридор, а ночью могу споткнуться.”
“Это наша спальня!” — Оля уставилась на неё в изумлении. “Вы с ума сошли?”
“Вы будете жить в гостевой,” — твёрдо сказала Лариса Петровна. “Вы молодые, вам всё равно, где кататься. А мне нужны нормальные условия. И вообще, эта комната светлее. Мне нужен хороший свет для вязания.”
“Нет. Поставьте свои вещи обратно. В эту комнату вы не войдёте.”
Лицо свекрови исказилось. Маска доброй пожилой женщины исчезла навсегда.
«Маленькая дрянь!» — прошипела она, подходя к Оле. «Кем ты себя возомнила? Барыней? Квартиру получила даром, соблазнила моего сына, и теперь считаешь, что тебе всё можно? Я мать! Я заслужила спокойную старость! А ты — пф-ф — никто. Пустое место.»
«Я хозяйка этой квартиры», — твердо сказала Оля, хотя её руки дрожали. «И я говорю тебе собрать вещи и уйти. Иди к Марине, иди к чёрту, иди куда хочешь.»
«Грязная дрянь!» — взвизгнула Лариса Петровна. «Думаешь, можешь меня выгнать?»
«Да. Могу. Ты перешла все границы.»
И тут свекровь зашла ещё дальше. Она подошла так близко, что Оля почувствовала запах старой пудры и нечистых зубов, и, глядя ей прямо в глаза, прошипела:
«Если ты не уйдёшь отсюда сама, я вышвырну тебя по-плохому. Ты не знаешь, с кем связалась, городская кукла. Я зубами дорогу себе прокладывала. И тебя сожру. Валерка слушается меня — он любит маму. И как только я скажу, что ты меня обидела, он выбросит тебя как мусор.»
Ключ повернулся в замке.
Оля и Лариса Петровна обе замерли.
Валерий вошёл в коридор, всё ещё держа в руках большой жёлтый уровень.
Он услышал последние слова.
В воздухе установилась гнетущая тишина.
«Кто, кого тут выгоняет?» — спросил он глухо и тихо, глядя на мать.
Лариса Петровна мгновенно преобразилась. Её плечи опустились. Лицо стало выражать оскорблённую скорбь.
«Валерочка! Сыночек!» — завыла она, уронив сумку на пол. «Она меня выгоняет! Кричит, что я старая обуза! Я только о другой подушке попросила, а она—»
«Я всё слышал, мама», — ровно сказал Валерий. «Я слышал, как ты говорила: “выгнать по-плохому”.»
«Это она сказала! Она! Я только повторила!» — без тени смущения соврала мачеха. «Валера, она — чудовище! Она хочет нашей смерти!»
Оля молча смотрела на мужа. Её переполняла ярость, но она не позволила себе выйти из себя.
«Валера», — сказала она. «У меня одно условие. Или она уходит завтра, или мы разводимся. Я не буду жить с человеком, который мне угрожает и считает мою квартиру своей.»
Валерий посмотрел на жену, затем на мать. Его, обычно добродушное и открытое, лицо окаменело.
«Мама», — сказал он. «Собирай вещи. Завтра я отвезу тебя домой.»
«Ты… ты ради этой… выгоняешь мать…» — возмущённо прохрипела Лариса Петровна. «Слабак! Побрязгушка! Твой отец бы—»
«Не упоминай моего отца», — резко перебил Валерий. «Я сказал — завтра.»
Вечер прошёл в мёртвой тишине. Мать заперлась в гостевой комнате. Оля и Валера сидели на кухне.
«Извини», — сказал он наконец, сжимая кружку так крепко, что она казалась готовой треснуть. «Я думал, что она успокоится. Я не знал про Марину.»
«Дело не в Марине, Валера. Дело в жадности.»
«Я разберусь с этим. Завтра всё закончится.»
Оля рано утром ушла на работу, стараясь не шуметь. Ей предстояло провести весь день в архиве, проверяя старые записи ЗАГСа. После бессонной ночи у неё болела голова. Она только надеялась, что когда вернётся, квартира будет пустой и чистой.
День тянулся невыносимо медленно. Примерно в три часа дня зазвонил её телефон.
«Ольга Дмитриевна? Это лейтенант Сидоров, местная полиция.»
У неё екнуло сердце.
«Да, я слушаю.»
«На вас поступила жалоба. Гражданка Лариса Петровна Козлова утверждает, что вы нанесли ей телесные повреждения средней тяжести.»
«Что? Какие повреждения? Я с восьми утра на работе!»
«Заявительница утверждает, что происшествие произошло сегодня около десяти утра в вашей квартире. У неё зафиксированы синяки на руках и голени. Вы должны прийти и дать показания.»
Оля опустилась на стул. Коллега рядом с ней посмотрела на неё встревоженно.
«Это ложь… Это безумная ложь…»
Когда Оля пришла домой, Валерий уже был там. Он сидел за кухонным столом, белый как простыня. Перед ним лежал полицейский протокол.
«Она показала им синяки, Оля, — тихо сказал он, не глядя на жену. — Настоящие синяки. Тёмные.»
«Валера, ты мне веришь?» — Оля схватила его за руку. «В десять утра я была в Ленте, покупала продукты для офиса — у начальницы был день рождения. У меня есть выписка из банка. Время операции — 10:14. Я физически не могла быть здесь!»
Валерий поднял глаза. В них были боль и ярость. Но ярость была направлена не на жену.
«Я знаю, что ты не могла этого сделать. Я знаю, что ты и мухи не обидишь. Но синяки… Оля, она сделала это сама. Или…»
«Или попросила кого-то сделать это», — закончила Оля. «Решила надавить по-жёсткому. Она сдержала свою угрозу.»
Оля расплакалась. Это было предательство, которому не было объяснения. Женщина, которая должна была стать будущей бабушкой его детей — хотя Валера ещё об этом не знал — была готова отправить свою невестку в тюрьму ради спальни с отдельной ванной.
Валерий встал. Он подошёл к окну и посмотрел вниз на поток машин. Его движения стали точными, собранными, экономными. Рабочая усталость исчезла. Человек, стоявший сейчас у окна, принял холодное и окончательное решение.
«Где она сейчас?» — спросил он.
«Полицейский сказал, что она пошла в клинику зафиксировать повреждения, потом вернулась к себе. Сказала, что боится оставаться здесь.»
«Отлично», — ответил Валерий. «Собери все её вещи. До последней нитки. Даже те старые тапочки, что она оставила под раковиной.»
«Валера… что ты собираешься делать?»
«Я намерен поступить по справедливости, Оля. С меня хватит быть добрым.»
Валерий открыл квартиру матери своим ключом. Было около семи вечера.
В прихожей пахло жареным мясом и сигаретами. На вешалке висел пиджак какого-то незнакомца. Из гостиной доносились смех и звук телевизора.
Валерий зашёл прямо, не разуваясь.
Картина перед ним выглядела почти абсурдной. Лариса Петровна с театрально перевязанной рукой развалилась на диване. Рядом с ней сидела Марина — более молодая, неопрятная копия матери. Двое детей играли на полу. А в кресле покойного отца, закинув ноги на журнальный столик, сидел какой-то незнакомец в майке, с татуировкой на плече.
Появление Валерия взорвало комнату, словно взрыв.
«Ты?!» — взвизгнула Лариса Петровна. «Пришёл просить прощения за свою сумасшедшую жену?»
«Твои вещи в машине», — спокойно сказал Валерий. — «Одевайся и спускайся за ними.»
«Что?» — пробормотал мужчина в кресле. — «Ты кто такой вообще? Не видишь, женщине плохо?»
Валерий повернул голову и пристально посмотрел на него тяжелым, давящим взглядом.
«Встань», — тихо сказал он.
«Что?»
«Выйди из этого кресла. И выйди из моей квартиры.»
«Твоя квартира?» — рассмеялась Марина. — «Валера, ты с ума сошёл? Это мамина квартира!»
«Нет». Валерий достал из кармана сложенный документ. Это была свежая выписка из реестра недвижимости. «Читать умеешь? Владелец: Краснов Валерий Иванович. Основание: дарственная, 2018 год.»
В комнате воцарилась тишина.
Лариса Петровна побледнела так, что почти сравнялась с повязкой на руке.
«Отец передал её мне за полгода до смерти», — продолжал Валерий, каждое слово было как удар молота. — «Он знал, что вы начнёте делить наследство. Он знал, что вы обглодаете всё до костей. Он меня защитил. Я молчал, потому что мне тебя жалко было. Думал — пусть живёт, всё-таки мачеха. Но сегодня ты перешла черту.»
«Валера… сынок…» — проблеяла Лариса Петровна, сползая с дивана. — «Это какая-то ошибка… мы же семья…»
«Семья не подаёт ложные заявления в полицию. Семья не называет мою жену проституткой.»
Валерий повернулся к мужчине.
«У тебя две минуты. Если через две минуты ты будешь здесь, я вызову полицию. И поверь, на этот раз это будет не ложный вызов. Это будет незаконное проникновение.»
Мужчина взглянул на рост и выражение Валерия, молча встал, схватил куртку и исчез в прихожей. Марина начала выть.
«А нам куда деваться? Валера, у меня дети! Ты не можешь нас выгнать!»
«Я не выгоняю детей», — холодно сказал брат. — «Но правила меняются. Прямо сейчас.»
Он подошёл к столу, смахнул пустые банки из-под пива и положил ладонь на стол.
«Слушайте внимательно. С сегодняшнего дня эта квартира — сдаётся. Квартиросъёмщики — вы, Марина, и Лариса Петровна.»
«Ты с ума сошёл? Сдаётся?!» — взвизгнула мачеха.
«По рыночной цене. Хотя, из щедрости, я предлагаю семейную скидку. Тридцать процентов. Плюс полная оплата коммунальных услуг.»
«У нас нет таких денег!» — воскликнула Марина.
«Тогда найдите работу. Оба. Твой парень тоже пусть найдет, если собирается вернуться.»
Валерий продолжал, не повышая голоса, но каждое слово вонзалось, как гвоздь в дерево:
«Завтра я пришлю риелтора с договором аренды. Если не подпишешь — выселю через суд. Приставы, полиция, всё по закону. По-жёсткому — раз тебе так нравится, мама. И ещё кое-что. Завтра утром ты заберёшь заявление в участке. Скажешь им, что упала сама, запуталась, была расстроена — какую хочешь историю. Если Олю вызовут следователи ещё хоть раз, я продам эту квартиру с тобой внутри. И поверь, новые хозяева будут куда менее вежливы.»
Лариса Петровна сидела и выла. Синяки на руке — которые, как понял Валерий, она поставила себе сама тяжёлой книгой — теперь казались меткой позора.
Валерий повернулся и вышел в коридор. Марина бросилась за ним.
«Брат, ну… мы же семья…»
«Мы были семьёй, Марина. До тех пор, пока ты не решила уничтожить мою жену.»
Он спустился, вытащил сумки матери из машины и бросил их на асфальт у подъезда.
«Ваши вещи внизу!» — крикнул он в домофон, а сам снова сел в машину.
Валерий вернулся домой через час. Он чувствовал себя опустошённым, словно наконец вынул из себя огромную ржавую занозу, вросшую годами. Было больно — но вместе с болью пришло облегчение.
Оля сидела на кухне. Она больше не плакала. Перед ней стояла остывшая чашка чая.
«Ты отвёз её домой?» — спросила она.
«Да. И посадил её на счётчик.»
«Что?»
Валерий сел рядом и обнял её за плечи. Его грубые, мозолистые руки — руки рабочего — казались самым нежным, что было в жизни Оли.
«Теперь они жильцы, Оля. Будут платить аренду. И если только пикнут — выселю. Я слишком долго позволял им сидеть у меня на шее. Отец был прав, что оформил квартиру на меня. Он знал, какие они. Глупо было их жалеть.»
«А заявление в полицию?»
«Она её заберёт. Уже побежала писать отказ. Я объяснил ей, чем чревато ложное заявление, когда предъявим записи с камер и твои чеки. Она не глупа, когда речь о собственной шкуре.»
Оля прислонилась к плечу мужа.
«Валер…»
«Мм?»
«Я боялась тебе сказать. Думала, сейчас не время, с этими всеми скандалами…»
«Сказать что?»
Оля взяла его широкую ладонь и осторожно положила себе на живот.
«Кажется, у нас будет ребёнок. Так что та комната с двумя окнами ещё пригодится. Там так много света. Идеально для детской.»
Валерий застыл. Его глаза расширились. Усталость ушла с его лица, сменившись поражённым, почти детским изумлением.
«Правда?»
«Тест был положительный. Я сделала его этим утром, до того как позвонили из полиции.»
Он поднял её на руки и закружил по широкой кухне — той самой кухне, где всего несколько часов назад сварливая старуха требовала кофе, будто была здесь хозяйкой.
«Больше никто не войдет в этот дом без приглашения», — прошептал Валерий, поцеловав её в лоб. «Я поставлю новую дверь. Бронированную. С видеоглазком.»
«Ты уже это сделал», — сказала Оля с улыбкой. «Ты сам стал нашей дверью.»
Прошел месяц.
В квартире на другом конце города атмосфера превратилась в настоящий коммунальный ад. Лариса Петровна и Марина ругались каждый вечер, пока соседи не начинали стучать по батареям.
«Это всё из-за тебя!» — закричала Марина. «Обязательно было туда лезть! Если бы ты сидела тихо, мы бы до сих пор жили по-человечески, и он бы платил за всё! Теперь где мне взять деньги на аренду? Виталик ушёл из-за твоих истерик!»
«Я хотела как лучше!» — огрызнулась Лариса Петровна, пересчитывая мелочь на столе. «Кто знал, что он окажется таким жадным? Всё из-за его жены — эта змея — она его настроила против нас!»
«Старая дура! Из-за твоей жадности мы теперь почти бездомные, живем тут на птичьих правах! Валерка звонил вчера — сказал, если до пятницы не заплатим за свет, отключит. И он это сделает!»
Лариса Петровна плакала. Она плакала от злости, от беспомощности и от горького осознания, что впервые в жизни её манипуляции не сработали. Она попыталась укусить кормящую руку, а та ответила резкой пощёчиной.
В почтовом ящике лежала первая квитанция. Сумма к оплате была такой, что обеим стало холодно.
Бесплатная жизнь закончилась. Началась настоящая.
А в квартире с панорамными окнами Оля и Валерий выбирали обои для детской — бледно-жёлтые, яркие как солнце. Снаружи грохотал город, гудела трасса, а внутри было спокойно. Тройные стеклопакеты — и надёжные люди — не подпускали ни единого сквозняка.