Свекровь позвонила в воскресенье утром и сказала, что теперь кредит на машину брата моего мужа — наша общая ответственность. Галина выслушала, налила себе чаю и ответила так, что на другом конце провода наступила тишина.
Телефон зазвонил в половине девятого утра, в воскресенье. Галина стояла у плиты, переворачивала блинчики. Тесто шипело на сковороде, пахло ванилью и чуть подпаленным маслом.
Она вытерла руки о полотенце и посмотрела на экран. Свекровь. В воскресенье, в половине девятого. Это могло означать только одно: что-то случилось. Или свекровь решила, что случилось.
«Галочка, доброе утро. Я тебя разбудила?»
«Нет, Зинаида Павловна. Я делаю блинчики.»
«О, блинчики. Ладно, я быстро. Скажи Лёше, чтобы перезвонил мне. Я звонила ему три раза вчера, он не взял трубку.»
Галина искоса посмотрела на мужа. Алексей сидел за столом в трусах и майке, листал телефон и делал вид, что не слышит разговора. Его палец скользил по экрану с таким вниманием, будто он читал как минимум научную статью. На самом деле это был футбольный форум.
«Я ему скажу, Зинаида Павловна.»
«И ещё, Галочка. Нам надо поговорить. Семейный вопрос. Когда ты свободна?»
Эта фраза, «семейный вопрос», застряла у неё между рёбрами, как рыбья кость. Галина знала этот тон. Мягкий, почти ласковый, с длинными паузами между словами. Так свекровь говорила, когда собиралась просить деньги.
«Я свободна сегодня, Зинаида Павловна.»
«Ну и прекрасно. Мы с Пашей заглянем к обеду. Часов в два. Борщ не вари, мы ненадолго.»
Связь оборвалась. Галина положила телефон на стол и перевернула блинчик, который за время разговора успел подгореть с одной стороны.
«Твоя мама приедет. С Пашей.»
Алексей поднял глаза. Его палец застыл на экране.
«Зачем?»
«Семейный вопрос.»
Он потёр переносицу. У него была такая привычка: когда он нервничал, тёр переносицу двумя пальцами, будто пытаясь снять очки, которых у него не было.
«Я ей перезвоню.»
«Она сказала, что будут в два.»
«Ладно.»
Он встал, налил себе кофе и вышел на балкон. Крепко закрыл дверь. Галина смотрела ему в спину через стекло: сутулая спина, майка с растянутым вырезом, дым от сигареты, которую он будто бы бросил в прошлом месяце.
Паша. Младший брат Алексея. Двадцать восемь лет, метр восемьдесят пять, широкие скулы, ямочка на подбородке. Красивый — если не знаешь его слишком хорошо. Если знаешь — красота быстро тускнеет, как хромированная ручка на дешёвой двери.
Паша работал водителем в транспортной компании, но каждые полгода увольнялся. То начальник дурак, то график нечеловеческий, то зарплату задерживали. Между работами он «искал себя». Обычно эти поиски происходили на мамином диване, перед телевизором, с пивом и чипсами.
Полгода назад он взял кредит на машину. Не Ладу, не что-то скромное. Кроссовер больше чем за два миллиона. Галина узнала об этом от свекрови и чуть не поперхнулась чаем.
«Зачем ему такая машина?»
«А что? Пусть катается. Он мужчина, ему нужна хорошая машина.»
Логика была железобетонная. Как всё, что касалось Паши. Он младший, он любимчик, и по законам семьи Кузнецовых ему всегда полагалось всё лучшее. Алексей, на четыре года старше, с детства к этому привык. Как привыкают к шуму поездов, если живёшь возле железной дороги.
Галина так и не привыкла. За семь лет брака она так и не научилась принимать эту кривую арифметику, в которой один сын ценится выше другого. Но она молчала. Потому что Алексей молчал. А она любила мужа и понимала: есть вещи, которые беседой не починишь.
Она закончила печь блины, убрала на кухне и вытерла стол. Фима, их шестилетняя дочка, выбежала из комнаты в пижаме с единорогами и сразу потянулась к тарелке.
— Мам, с чем мне их есть?
— Со сметаной. Или с вареньем. Выбирай.
— А можно с обоими?
Галина улыбнулась. Фима была похожа на неё: те же тёмные брови, почти сросшиеся на переносице, такие же тонкие запястья. Но характер у неё был от отца. Мягкий, уступчивый. Галина иногда боялась, что дочь вырастет такой же, как Алексей: готовой отдать своё, лишь бы не ссориться.
— Конечно, можно.
Фима села за стол, намазала блин сметаной, сверху положила ложку вишнёвого варенья и откусила с таким выражением, будто это пирожное из дорогой кондитерской.
Алексей вернулся с балкона. От него пахло табаком и холодным воздухом.
— Я позвонил маме.
— И?
— Она говорит, Пашка перестал платить по кредиту. Уже два месяца.
Галина поставила чайник. Не потому, что хотела чаю, а потому что рукам нужно было чем-то заняться. Чайник начал шуметь, наполняя кухню ровным, привычным звуком.
— Два месяца, говоришь.
— Да. Опять уволился. Говорит, спина болит, не может сидеть за рулём.
— А машина где?
— Стоит во дворе у мамы. Не ездит на ней.
Галина открыла шкаф и достала кружку. Белую, с отколотым краем. Её они купили в первый год брака, на рынке, за сорок рублей. Остальные из набора давно разбились, а эта всё держалась.
— Лёш. Почему они идут к нам?
Он не сразу ответил. Сел за стол, подтянул к себе тарелку с блинами, но не стал есть. Просто смотрел на них.
— Мама хочет, чтобы мы помогли.
— Как помочь?
— Выплачивать кредит. Пока Пашка работу не найдёт.
Чайник щёлкнул. Галина налила кипятка в кружку и опустила в неё пакетик чая. Верёвочка свисала с края, и она аккуратно обмотала её вокруг ручки.
— Сколько платить нужно?
— Тридцать две тысячи в месяц.
Она отпила глоток. Чай оказался слишком горячим, обжёг нёбо. Но она проглотила.
— Тридцать две тысячи. В месяц.
— Да.
— За чужую машину, на которой никто не ездит.
— Галя.
— Я не кричу, Лёш. Я просто повторяю вслух, чтобы убедиться, что правильно поняла.
Он снова потёр переносицу.
— Я знаю, это звучит… Но мама плачет. Говорит, банк угрожает судом, коллекторами. У Пашки ничего нет, прописан у неё. Она боится, что заберут квартиру.
— За автокредит квартиру не заберут, Лёш. Это же не ипотека. Заберут машину.
— Ну да. Но мама этого не понимает.
Галина села напротив мужа. Между ними стояли тарелка с блинами, миска со сметаной и маленькая плошка с вареньем. Фима доела и снова убежала в комнату, оставив на столе скомканную салфетку.
— Ты хочешь платить?
Алексей молчал. Смотрел в окно, где на балконе соседнего дома сушилось бельё. Простыни колыхались на ветру, как паруса.
— Не хочу. Но он мой брат.
— Это его кредит.
— Знаю.
— И его машина.
— Знаю, Галя. Знаю.
Она встала, собрала посуду и поставила в раковину. Кран был тугой, его нужно было крутить двумя руками. Потекла тёплая мыльная вода. Галина мыла тарелки и думала.
Тридцать две тысячи. Это была почти треть её зарплаты. Она работала бухгалтером в строительной компании и зарабатывала сто пятнадцать тысяч. Алексей, инженер на заводе, приносил домой сто тридцать. Вместе получалось двести сорок пять. Минус аренда, потому что своего жилья не было. Минус детский сад для Фимы. Минус еда, одежда, коммуналка. Оставалось сорок тысяч, иногда пятьдесят. Они копили на первый взнос по ипотеке. Уже два года.
Тридцать две из этих сорока.
Она выключила воду. Вытерла руки. Повесила полотенце ровно, разглаживая каждую складку.
«Лёша, я не буду платить за кредит Паши.»
Он кивнул. Не как человек, который согласен, а как тот, кто услышал и не знает, что с этим делать.
Они приехали в два пятнадцать. Зинаида Павловна зашла первой: низкая, полная, в бежевом пальто с крупными пуговицами. От неё пахло «Красной Москвой» и чем-то печёным, будто она зашла по пути в булочную. За ней вошёл Паша. Высокий, в чёрной куртке, руки в карманах. Его лицо было с выражением человека, которого привели к директору.
Галина открыла дверь и впустила их в прихожую. Фима выглянула из своей комнаты, закричала: «Бабушка Зина!» и повисла на бабушке.
«Фимочка, солнышко моё, как ты выросла!»
Ритуал занял примерно пять минут: сняли обувь, повесили пальто, полюбовались Фимой, вопросы про детсад. Галина ждала на кухне. Она уже заварила чай, нарезала лимон и поставила на стол миску с печеньем. Не потому что хотела их порадовать. А потому что так положено.
Когда все сели, Зинаида Павловна обхватила кружку обеими руками и вздохнула. Вздох был долгим и отрепетированным.
«Дети, я пришла к вам с неприятным разговором.»
Алексей сидел рядом с Галиной, но немного отодвинувшись. Как будто заранее отступал.
«Мама, я сказал Гале.»
«Ну, хорошо, что сказал. Значит, знаете. У Пашеньки проблема.»
Пашенька сидел напротив и крошил печенье на блюдце. Крошки падали на стол, и Галина смотрела, как они одна за другой осыпаются на чистую скатерть, которую она расстелила утром.
«Какая ситуация, Зинаида Павловна?»
Свекровь удивлённо посмотрела на неё. Как будто ожидала, что Галина промолчит.
«Вот этот кредит. За машину. Сейчас он не может платить. Спина, сама знаешь.»
«Знаю.»
«Вот. А теперь банк звонит каждый день. Я поднимаю трубку, а они говорят: «Павел Андреевич, у вас просроченный платёж». Старая женщина, как я, должна это слушать. Давление сразу поднимается.»
Галина кивнула. Слушала внимательно, не перебивая. Паша продолжал крошить печенье. Алексей рассматривал свои руки.
«И я подумала: раз уж мы семья, может, поможем Пашеньке. Временно. Пока не встанет на ноги. Три месяца, может, четыре. Вы хорошо зарабатываете, слава богу.»
Тишина. За стеной у соседей работал телевизор, бормоча что-то о погоде. Галина слышала каждое слово: «В Московской области ожидается похолодание, ночью до минус двух.»
«Зинаида Павловна, можно вопрос?»
«Конечно, Галочка.»
«Паша, ты работу ищешь?»
Он поднял голову. Глаза были серые, чуть мутноватые, как вода в луже после дождя.
«Да. Но со спиной… Ну, сама понимаешь.»
«Ты был у врача?»
«Зачем?»
«Чтобы знать, что у тебя со спиной.»
«Я уже знаю. Она болит.»
«Ты брал больничный?»
«Нет, я сейчас не работаю.»
Галина сделала глоток чая. Лимон был кислым на языке. Она помолчала, подбирая слова, как нанизывают бусины на нить: по одной, осторожно.
«Зинаида Павловна, я вас очень уважаю. И Пашу тоже. Вы наша семья, это правда. Но я не могу платить чужой кредит.»
Свекровь моргнула. Кружка у неё в руках чуть дрожала.
«Как это — чей-то чужой? Это Пашин. Пашенька — брат Леши.»
«Я понимаю. Но взял кредит Паша. На свою машину. Не посоветовавшись ни с кем из нас.»
«Ну, он взрослый…»
«Вот именно. Взрослый. И кредит взрослый тоже. Тридцать две тысячи в месяц.»
Паша перестал крошить печенье и уставился на неё. Зинаида Павловна поставила кружку на стол, так и не допив чая.
«Галочка, мы не навсегда просим. Временно.»
«Зинаида Павловна, мы с Лешей два года копим на первоначальный взнос по ипотеке. Два года. Фима идет в школу в сентябре. Нужна форма, рюкзак, уголок для занятий. Мы снимаем эту квартиру и каждый месяц платим тридцать восемь тысяч. У нас нет лишних денег.»
«Но Лешенька ведь хорошо зарабатывает…»
«Мы оба хорошо зарабатываем. И тратим на свою семью.»
Алексей переместился на стуле. Галина почувствовала рядом его локоть, тёплый и напряжённый. Он молчал. И она знала почему: потому что если бы он заговорил — он либо согласился бы с матерью, либо бы с ней поссорился. Оба варианта для него были одинаково невыносимы.
«Лёша, а ты что скажешь?» — спросила Зинаида Павловна.
Он сглотнул. Кадык резко дёрнулся на его тонкой шее.
«Мам, Галя права. Мы не можем себе этого позволить.»
«Не можете? Тридцать две тысячи не можете?»
«Нет.»
Свекровь откинулась на спинку стула. Лицо у неё стало красным, как свёкла, которую Галина достала из холодильника утром для борща, который всё-таки решила сварить.
«Ну, знаете что. Не ожидала такого от вас. У собственного брата беда, а вы только монетки свои считаете.»
«Мам…»
«Что — мама? Я тебя вырастила, Алексей. Одна. Без отца. Двоих сыновей вырастила. И ни разу ни у кого ничего не попросила. А теперь раз прошу — и что?»
Галина не спорила. Встала, подошла к холодильнику, достала кувшин компота и налила свекрови стакан.
«Выпейте, Зинаида Павловна. Вишнёвый, свежий.»
Свекровь посмотрела на стакан, потом на Галину. В глазах у неё было что-то между обидой и растерянностью.
«Я не про компот с тобой разговариваю.»
«Знаю. Но давление у вас, как вы сами говорили. Пейте.»
Зинаида Павловна взяла стакан. Пальцы — короткие, с широкими ногтями, покрытыми прозрачным лаком. Отхлебнула и поставила стакан обратно на стол.
«Галина, пойми. Если банк заберёт машину — это ж такой позор.»
«Почему позор?»
«Ну как… Соседи ведь увидят. Придут и прямо со двора увезут.»
«Зинаида Павловна, банк заберёт машину, продаст её, и Паша выплатит остаток долга. Это не позор, это последствия решения.»
«Какого решения?»
«Взять кредит, который не тянешь.»
Паша хлопнул ладонью по столу. Не сильно, но чашки звякнули.
«Чёрт возьми! Я не просил тебя меня учить. Я маму попросил, мама по-семейному пришла поговорить, а ты тут…»
«Паша», — Алексей повернулся к брату. Голос был тихим, но Галина заметила, как костяшки его пальцев побелели. «Не кричи у меня дома.»
«У тебя дома? Ты её снимаешь.»
В кухне повисла тишина, как мокрое полотенце на лице. Галина услышала, что за стеной соседи переключили канал. Теперь там играла музыка, что-то советское, с духовыми.
Алексей встал. Он был на полголовы ниже брата, плечи уже, кости тоньше. Но в этот момент он показался больше.
«Повтори.»
Паша первым отвёл взгляд.
«Ладно, ладно. Переборщил.»
«Сядь.»
Алексей тоже сел. Галина положила руку ему на колено. Под её ладонью нога едва заметно дрожала.
«Зинаида Павловна, позвольте мне сказать, что я думаю. Один раз. Спокойно. Хорошо?»
Свекровь кивнула. Она прижала сумочку к себе, будто Галина собиралась её отобрать.
«Паша — взрослый мужчина. Ему двадцать восемь. Кредит брал сам, без поручителей, по своему паспорту. Это его ответственность.»
Паша открыл рот, но Галина подняла руку.
« Дай мне договорить. Ты работал водителем и зарабатывал неплохо. Никто не заставлял тебя увольняться. И никто не заставлял тебя покупать машину за два миллиона при зарплате в семьдесят тысяч.»
« Она стоила два миллиона двести», – пробормотал он.
« Тем более.»
Зинаида Павловна сжала губы в тонкую линию. Морщины вокруг рта стали глубже.
« Галина, ты жестока.»
« Нет. Я честна. Это разное.»
« И в чём разница?»
« Я была бы жестокой, если бы молчала и давала тебе деньги, зная, что через три месяца ты придёшь снова. Потому что придёшь. Если Паша не устроится на работу, тридцать две тысячи так и останутся тридцатью двумя тысячами.»
Свекровь не ответила. Она крутила в руках салфетку, скручивала её в трубочку и разворачивала обратно. Бумага темнела от её влажных пальцев.
Фима заглянула на кухню. Она посмотрела на всех, остановив взгляд на бабушке, на крошках печенья, на их лицах.
« Мама, вы ругаетесь?»
« Нет, Фим. Мы разговариваем.»
« Почему все такие серьёзные?»
Галина присела и погладила дочь по голове. От её волос пахло детским шампунем, с яблочным ароматом.
« Потому что тема серьёзная. Иди рисуй, я приду через десять минут.»
Фима ушла. Её босые шаги по паркету были слышны ещё пять секунд, затем дверь в её комнату закрылась.
Галина выпрямилась. Она посмотрела на Пашу.
« Паш, я тебе не враг. Я хочу, чтобы ты меня услышал. Можешь?»
Он дёрнул одним плечом. Что-то вроде согласия.
« У тебя есть машина. Ты на ней не ездишь. У тебя болит спина. Значит, машина тебе не нужна. Продай её. Закрой кредит.»
« Она в кредите. Продать нельзя.»
« Можно. По трейд-ин программе или с согласия банка. Позвони в банк, объясни ситуацию, попроси реструктуризацию. Если не получится — пусть заберут машину и сами продадут. Оставшийся долг будет меньше, а ты выплатишь его, когда найдёшь работу.»
« А если я не найду работу?»
« Найдёшь. У тебя права категории B и C, любая транспортная компания тебя возьмёт.»
« С моей спиной…»
« Паш, сходи к врачу. Если у тебя действительно болит спина, тебе назначат лечение. Если не болит, ты сам об этом знаешь.»
Он покраснел. Краснота пошла от шеи вверх, залила скулы и уши. Галина поняла, что попала в точку.
« Теперь ты меня ещё и учить будешь?»
« Я не учу. Я предлагаю варианты. Кстати, бесплатно.»
Алексей кашлянул. Это был не кашель, а попытка скрыть нечто похожее на смешок. Галина заметила, как дрогнул уголок его рта.
Зинаида Павловна молчала. Допила компот, поставила стакан и посмотрела на младшего сына, будто увидела его впервые.
« Пашенька, ты правда не был у врача?»
« Мам, ну…»
« Я тебя спрашиваю. Был или нет?»
« Нет.»
« А почему?»
« Ну почему? Я и так знаю.»
« Что ты знаешь? Что у тебя спина болит? У меня тоже болит. У Галины, наверное, тоже. Мы же не лежим на диване.»
Галина моргнула. Она не ожидала этого от свекрови.
Паша открыл рот, закрыл. Снова открыл.
« Мам, ты что делаешь? Ты же сама сказала, что мы пойдём к ним и попросим…»
« Я сказала, что мы придём и поговорим. Мы поговорили.»
« И что, всё? Мы просто тут посидим?»
« А что ты предлагаешь? Чтобы Лёша и Галя платили за твою машину? Ту, что ты купил, не спросив никого?»
« Ты же сказала, что это нормально…»
« Я сказала, что ты взрослый. Взрослый, Паша. Взрослые отвечают за себя.»
Галина подошла к окну. За окном — двор: детская площадка, скамейки, три берёзы, с которых уже слетали листья. Октябрь. Скоро будет холодно, скоро Фиме понадобятся зимние сапоги, а старые уже малы.
Она подумала о том, как странно устроены семьи. Как годами люди живут по одним и тем же правилам, а потом однажды фраза, сказанная за кухонным столом, сдвигает что-то с мёртвой точки. Не скандал, не крик. Просто слова, произнесённые вслух.
За её спиной разговор продолжался, но теперь он был другим. Тише, медленнее.
«Паш, я позвоню Витьке. Он работает в автосалоне. Спрошу, как лучше продать машину», — сказал Алексей.
«Мне твой Витька не нужен.»
«Нужен, Паша. Нужен.»
Свекровь встала и подошла к Галине. Она была ниже на полголовы и ей пришлось поднять подбородок, чтобы взглянуть Галине в глаза.
«Галочка.»
«Да, Зинаида Павловна.»
«Ты… Ты была права. Про жестокость и честность. Мне это раньше в тебе не нравилось, знаешь? За твою прямоту.»
«Знаю.»
«А теперь я подумала: может, хорошо, что Лёшка на тебе женился. Ты его удерживаешь. Вы друг друга удерживаете.»
У Галины перехватило горло. Она сглотнула, и было больно, будто проглотила что-то острое.
«Спасибо, Зинаида Павловна.»
«Не благодари. Я тебя не хвалю. Я просто признаю.»
Она вернулась за стол, села и налила себе ещё чаю. Руки немного дрожали, но голос был твёрдым.
«Паша, завтра идёшь к врачу. Послезавтра звонишь в банк. Лёша, звони своему Витьке.»
«Мам…»
«Я всё сказала.»
Паша скрестил руки на груди. Нижняя губа чуть выпячена, как у обиженного ребёнка. Двадцать восемь лет, метр восемьдесят пять, а сидит как пятилетний, которому не купили игрушку.
Галина убрала крошки со стола. Протёрла место, где сидел Паша, влажной тряпкой. Крошки прилипли к ткани, и она сполоснула тряпку под краном.
Они ушли в четыре. Зинаида Павловна поцеловала Фиму, кивнула Галине и задержалась в дверях.
«В следующий раз всё-таки борщ принесу. У тебя хорошие свёкла есть?»
«Хорошие.»
«Я свои из дачи принесу. Они слаще.»
Галина кивнула. Дверь закрылась.
Алексей стоял в коридоре, облокотившись о стену. Смотрел на жену.
«Ты правильно поступила.»
«Я просто сказала, что думала.»
«Вот именно. Я так не умею.»
«Умеешь. Ты Пашке сказал: ‘Не ори в моём доме’.»
«Ну, то я с злости.»
«И по правде тоже. Одно другому не мешает.»
Он подошёл и обнял её. Его руки были длинные, тёплые, пахли табаком. Галина уткнулась носом ему в плечо. Его футболка пахла стиральным порошком и чуть-чуть кофе.
«Как думаешь, Пашка машину продаст?»
«Не знаю. Но это его выбор.»
«А если мама опять начнёт?»
«Значит, снова скажу.»
Он вздохнул. Вздох был долгий, как выдох после задержки дыхания.
«Спасибо, Галя.»
«За что?»
«Что постояла за нас. За нашу семью.»
Фима выбежала из своей комнаты с рисунком.
«Мама, смотри, я нас нарисовала! Вот ты, вот папа, вот я. А это наш дом.»
На рисунке дом был жёлтый, с красной крышей и огромным окном. В окне стояли три фигурки: две большие и одна маленькая. Все держались за руки.
«Красивый дом, Фим.»
«Это наш будущий дом. Когда вы купите.»
Галина взяла рисунок. Бумага была тёплая от Фиминых рук.
«Купим, Фим. Обязательно.»
Через неделю позвонил Паша. Не Алексею. Ей.
«Галя, я… Ну, я сходил к врачу. Сказали, мышцы в напряжении. Назначили массаж и упражнения. Ничего серьёзного.»
«Хорошо.»
«И в банк звонил. Они готовы реструктурировать. Платёж будет двадцать одна тысяча, но на два года дольше.»
«А работа?»
Пауза. Галина слышала через телефон улицу: машины, чей-то голос, сигнал.
«Я устроился. Вчера. На доставку. Не мечта, конечно, но…»
«Но деньги.»
«Да.»
«Это уже хорошо, Паш.»
«Галя.»
«Что?»
«Спасибо. Ну, за тот разговор. Я злился, но потом… Потом дошло.»
«Бывает.»
«Бывает.»
Она повесила трубку. На кухне тикали часы, а Фима в комнате что-то напевала себе под нос, непонятное, но мелодичное.
Галина достала из шкафа ту самую белую кружку с отколотым краем. Налила чай. Обернула нитку пакетика вокруг ручки.
За окном моросило. Капли бежали по стеклу, собираясь в тонкие дорожки, будто каждая искала свой путь вниз.
Она сделала глоток. Чай был как надо.
Алексей пришёл домой с работы в семь. Снял обувь, повесил куртку и заглянул на кухню.
«Пахнет вкусно. Что готовишь?»
«Борщ. Зинаида Павловна принесла свёклу.»
«Мама была здесь?»
«Она заходила днём. Принесла Фиме шапку. Зимнюю, с помпоном.»
Он сел за стол и потянулся за хлебом.
«Паша звонил.»
«Он мне тоже звонил. Говорит, устроился на работу.»
«Да. И в банк ходил.»
«Ну вот, видишь.»
Галина поставила перед ним тарелку борща. Свёкла действительно была хорошая: бордовая, сладкая, с дачи. Над тарелкой поднимался пар, и Алексей его вдохнул.
«Галя.»
«Что?»
«Я тут подумал. По поводу ипотеки. Предложили ещё подработку на заводе. Дизайнерская работа вечерами, как фриланс. Двадцать тысяч в месяц.»
«Сверх основной работы?»
«Да.»
«Лёш, ты и так уже устаёшь.»
«Всё нормально. Зато через полгода накопим на первый взнос.»
Галина села напротив него. Между ними стояла тарелка борща, хлеб на деревянной доске и солонка, которую она всё утро переставляла с места на место, не зная зачем.
Теперь она знала. Она искала для солонки правильное место.
«Через полгода, говоришь.»
«Через полгода.»
Фима вбежала на кухню в шапке с помпоном. Помпон был розовый, огромный, пушистый. Шапка сидела на ней криво.
«Мама, папа, смотрите! Бабушка сказала, я в ней буду как принцесса!»
«Будешь, Фим. Обязательно будешь.»
Галина улыбнулась. Лёгкой, почти незаметной улыбкой. Только Алексей это заметил.
А борщ на столе парил, густой и бордовый. Как будто в нём было всё: и свёкла с дачи свекрови, и покой — не деньгами скреплённый, а словами, сказанными вовремя.
Солонка стояла ровно.