— Деньги? — устало опустила Ирина тяжёлые пакеты с продуктами на кухонный стол. — Елизавета Степановна, мы только на прошлой неделе вам дали деньги.
Кухня и столовая
Её свекровь, Елизавета Степановна, сидела за столом с видом обиженной королевы, поджав свои тонкие, вечно недовольные губы. Она ещё не была старой женщиной, но тщательно культивировала образ беспомощной, покинутой страдалицы. Её аккуратно уложенные седые волосы и строгий синий кардиган создавали обманчивое впечатление благонадежности.
— Давали, Ирочка, давали, — прохрипела она, словно речь шла не о пяти тысячах рублей, а о каких-то старых забытых конфетах. — Только этих денег уже нет. Ты знаешь, какие сейчас дорогие лекарства? А доктор мне новое лекарство для сердца выписал. Сказал, если не начну принимать, то… — Она сделала драматическую паузу, прижав руку к груди. — Тогда до инфаркта недалеко. Тебе правда жалко денег на здоровье матери?
Ирина глубоко вздохнула, пытаясь досчитать до десяти. День выдался нелёгким. С восьми утра она была на ногах, один клиент за другим. Работа маникюрщицы требовала не только точности, но и стальных нервов: выслушивать чужие истории, улыбаться, даже когда на душе кошки скребут. А после работы — магазин, готовка, уроки с сыном. И вот теперь, вишенка на торте: очередной визит свекрови с протянутой рукой.
— Не жалко нам денег на здоровье, — спокойно ответила Ирина, разбирая покупки. — Но у нас ипотека, скоро Лёше в школу всё покупать, а машина опять барахлит. Мы деньги не печатаем. Виталик один в цеху вкалывает, а я кручусь как могу.
— Вот опять! — театрально закатила глаза Елизавета Степановна. — У вас всегда отговорки: ипотека, Лёша, машина… А я, значит, должна ждать? Единственный сын, моя кровь и плоть, надрывается, а вы жалеете денег для собственной матери! Я его вырастила, ночей не спала, всё последнее отдавала, чтобы стал инженером, человеком порядочным! А теперь что? Нет денег даже на мамины лекарства?
Виталик, привлечённый громкими голосами, заглянул на кухню. Высокий, чуть сутулый, с вечным виноватым выражением лица. Он был хорошим инженером на местном заводе, но в семейных битвах всегда превращался в растерянного мальчика между матерью и женой.
— Мам, Ира, что опять случилось? — пробормотал он, переводя взгляд с одной женщины на другую.
— Что значит «что случилось»? — тут же переключилась на него Елизавета Степановна, и голос её задрожал от слёз. — Сынок, защити мать! Твоя жена упрекает меня за кусок хлеба! Говорит, что я последнее у вас забираю! Я не дорогие платья прошу, я лекарства прошу! Ты хочешь, чтобы мать без помощи умерла?
Ирина почувствовала, как внутри всё закипает. Эта сцена повторялась с пугающей регулярностью. Любая попытка поговорить о финансах, о том, что они не бездонная бочка, упиралась в стену манипуляций и обвинений. Она посмотрела на мужа, который уже смотрел на неё с упрёком. Он снова поверил. В который раз она, Ирина, оказывалась бессердечной и жестокой невесткой.
Её терпение лопнуло. Оно не просто закончилось — оно взорвалось, разлетевшись на тысячи мелких осколков.
— Довольно! — голос Ирины прозвучал неожиданно твёрдо и громко. Она выпрямилась, поставила руки в боки и посмотрела свекрови прямо в глаза. — Мне надоели эти спектакли. Мы помогаем тебе, как можем. Но ты требуешь всё больше и больше, будто это наша прямая обязанность. Так вот — запомни: никто не обязан тебя содержать!
Звенящая тишина повисла на кухне. Виталик застыл с открытым ртом. Елизавета Степановна медленно встала; её лицо изменилось с обиженного на каменно-холодное и непроницаемое.
«Что… что ты сказала?» прошептала она.
«То, что ты услышала», резко сказала Ирина, ощущая, как по телу разливается горькое, но опьяняющее чувство свободы. «Ты взрослый, дееспособный человек, с пенсией и собственной квартирой. Мы — отдельная семья, со своими планами и проблемами. Помогать — да. Содержать — нет. Никто не обязан.»
После этих слов началось самое интересное. Елизавета Степановна не закричала. Она не упала в обморок. Она сделала нечто гораздо хуже. Она посмотрела на Ирину взглядом, полным ледяной ненависти, затем медленно повернулась к сыну.
«Виталик», — её голос дрожал от сдержанной ярости. «Ты слышал? Ты позволишь этой… этой женщине так говорить с твоей матерью?»
Виталик, бледный как полотно, шагнул к Ирине.
«Ира, ты с ума сошла? Немедленно извинись!»
«Я не буду извиняться», — спокойно ответила она. «Я сказала правду.»
«Правду?!» — завизжала свекровь. «Мой сын женился на хамке, которая выгоняет его мать на улицу! Всё! Я больше никогда не переступлю порог этого дома!»
Она схватила свою сумку и, не оглядываясь, вылетела из квартиры пулей, громко хлопнув входной дверью.
Виталик уставился на закрытую дверь, затем перевёл растерянный взгляд на Ирину.
«Ну что, теперь довольна? Ты довела мою мать до этого!»
«Я ни до чего её не доводила, Виталик. Я просто положила конец бесконечному вымогательству.»
«Вымогательство?» — повысил он голос. «Это моя мать! Она меня вырастила!»
«А я твоя жена! И у нас сын! Когда ты начнёшь думать сначала о нашей семье? Когда?» В голосе Ирины звенели слёзы, но она не позволила им пролиться.
Он ничего не сказал. Просто повернулся и ушёл в комнату, оставив Ирину одну на кухне среди наполовину распакованных сумок. Она опустилась на табурет, чувствуя, как дрожат колени. Она понимала, что это не конец. Это было только начало войны.
Следующие несколько дней превратились в ледяную пустыню. Виталик почти не разговаривал с Ириной, отвечал односложно, ел молча и ложился спать на диване в гостиной. Любые попытки Ирины начать разговор сталкивались со стеной отчуждения. Он считал её виноватой, и никакие доводы не действовали.
Потом начались телефонные звонки. Первой позвонила тётя Галя, двоюродная сестра Елизаветы Степановны — громкоголосая женщина, которая обожала совать нос в чужие дела.
«Ирочка, здравствуй», — начала она слащавым голосом, от которого у Ирины побежали мурашки по коже. «Звоню узнать, как там наша дорогая Лизонька. Говорит, ей очень плохо. После вашего разговора у неё прихватило сердце; вызвали скорую. Давление было почти двести. Она лежит и плачет, говорит, что родной сын и невестка хотят ее в могилу свести.»
Ирина стиснула зубы. «Скорая», естественно, была чистым вымыслом. Елизавета Степановна была мастерицей драматических преувеличений.
«С ней всё будет в порядке, тётя Галя. Она сильная женщина.»
«Сильная?» — возмущённо всхлипнул голос в трубке. «Что ты говоришь! Ты довела человека до срыва, а теперь ещё и издеваешься! Я не ожидала этого от тебя, Ирочка, правда не ожидала. Ты была такой тихой девочкой, а оказалась змеёй под камнем. Лиза была права, когда говорила, что ты настраиваешь Виталика против всей семьи.»
Ирина не смогла сдержаться.
«Знаете что, тётя Галя? Раз вам так интересно, почему бы не спросить у Елизаветы Степановны, сколько денег она требует от нас каждый месяц? И на что они на самом деле тратятся? Не только на “лекарства”, но и на новую блузку и посиделки в кафе с подружками.»
«Как ты смеешь!» — тётя Галя захлебнулась возмущением. «Считать деньги в кармане пожилого, больного человека! У тебя нет стыда!»
Ирина молча повесила трубку. У нее дрожали руки. Это было только начало. Сплетня, пущенная её свекровью, разрасталась как снежный ком. В версии, дошедшей до дальних родственников, Ирина не просто отказалась дать денег; она выгнала больную свекровь под проливной дождь и пожелала ей скорейшей смерти.
На работе дела тоже не были легче. Одна из её постоянных клиенток, старая знакомая Елизаветы Степановны, вдруг сказала во время маникюра с ледяной вежливостью:
«Ирочка, ты никогда не думала, что старших нужно уважать? Родителей надо почитать. Это и в Библии написано.»
Ирина чуть не испортила лак. Она поняла, что свекровь ведёт войну на всех фронтах, методично настраивая против неё весь их общий круг знакомых. Она чувствовала себя в ловушке, в центре паутины лжи и лицемерия.
В тот вечер она попыталась ещё раз поговорить с мужем.
«Виталик, ты понимаешь, что твоя мама всем рассказывает, будто я чуть не убила её? Твоя тётя звонила мне, на работе клиентка мне читала мораль. Ты считаешь это нормальным?»
Виталик, не отрываясь от телевизора, пожал плечами.
«Чего ты ожидала? Ты её обидела. Вот она и жалуется. Может, если бы ты извинилась, всё бы прекратилось.»
«Извиниться? За что? За то, что сказала правду? За то, что защищаю наш семейный бюджет? Виталик, она нами манипулирует! Ты разве не видишь?»
«Вижу, что моя мама лежит больная, а жена встала в позу и не хочет сделать ни шага навстречу!» — взорвался он. «Тебе так сложно сказать ‘прости’? Твоё самолюбие не позволяет?»
«Дело не в гордости! Это вопрос справедливости! Если я сейчас извинюсь, это будет значить, что она была права, а я нет. И всё начнётся снова — только хуже. Она поймёт, что может вертеть нами как хочет!»
«Она ничего не поймёт! Просто успокоится!»
Их ссора, как и все предыдущие, ни к чему не привела. Ирина с горечью поняла: муж ей не союзник. Он слабое звено, марионетка в руках матери. И самое плохое — Елизавета Степановна это отлично понимала и пользовалась этим.
Через неделю после ссоры Виталик пришёл с работы необычно взволнованный. Он не стал ужинать, а сразу пошёл в комнату, где Ирина помогала Лёше делать уроки.
«Ира, нам нужно серьёзно поговорить», — сказал он тоном, не допускающим возражений.
Она отправила сына в комнату, ощущая холод внутри.
«Что-то случилось?»
«Да», — он сел напротив неё, нервно потирая край скатерти. «Я сегодня ходил к маме.»
«Ну и как она? Давление уже не почти двести?» — не удержалась от сарказма Ирина.
«Не язви. Ей плохо. Но дело не в этом. Она…» Он помедлил, подбирая слова. «Она сказала, что пойдет к нотариусу. Хочет переписать завещание.»
Ирина молчала, ожидая продолжения.
«Понимаешь, её квартира… Она хочет оставить её двоюродной племяннице, дочери тёти Гали. Той самой, что звонит ей каждый день и ‘беспокоится о её здоровье’.»
Вот она — карта-козырь на столе. Трёхкомнатная квартира в хорошем районе, доставшаяся его свекрови от родителей. Квартира, которую Виталик всегда считал своей по праву наследства. Ирина и Виталик, выплачивавшие ипотеку за свою скромную двушку на окраине, не раз говорили о том, что однажды, продав мамину квартиру, смогут перебраться пошире и закрыть все долги.
Кухня и столовая
«И ты ей поверил?» — тихо спросила Ирина.
«А почему я не должен ей верить?» — вспыхнул он. «Это её право! Это её собственность! Она может оставить её кому захочет! Хоть приюту для кошек, если захочет! И всё из-за тебя! Из-за твоего упрямства мы можем всё потерять!»
«Мы?» — Ирина горько усмехнулась. «Виталик, очнись! Это шантаж! Дешёвый, примитивный шантаж! Она давит на твое самое слабое место — деньги, эту квартиру! Она хочет, чтобы ты приполз к ней на коленях и заставил меня сделать то же самое!»
«А если это не шантаж? А если она и правда так сделает? Что тогда? Мы будем платить эту ипотеку до старости? Что мы оставим Лёше? Ты об этом думала?»
«Я думала о том, что у нас отбирают достоинство!» — прозвучал голос Ирины. «Твоя мама торгует своей любовью и твоим будущим наследством! А ты готов купить это ценой моего унижения! Ты хочешь, чтобы я пошла и извинилась за то, что не хочу быть её дойной коровой, лишь бы она не лишила тебя квартиры? Это твое представление о семье?»
«Это называется здравым смыслом!» — закричал он. «Иногда нужно проглотить свою гордость ради чего-то большего! Ради будущего нашего сына!»
«Будущее нашего сына — это видеть, что его родители уважают друг друга, а не прогибаются под манипуляции! Чтобы его отец был мужчиной, который может защитить жену, а не бегает под мамину юбку при первом зове!»
Ссора была ужасной. Они наговорили друг другу много обидных вещей. Виталик обвинил её в жадности и эгоизме; она его — в слабости и бесхарактерности. В какой-то момент Ирина поняла, что они ходят по кругу. Он был ослеплён страхом потерять квартиру и не видел, не хотел видеть, очевидную игру своей матери.
В ту ночь Ирина не спала. Она лежала и смотрела в потолок, в голове билась одна мысль: она больше не может так жить. Она не могла жить в постоянном страхе, ожидая нового удара, в атмосфере лжи и предательства со стороны самого близкого человека. Она чувствовала себя загнанной в угол и отчаянно нуждалась в выходе.
И тогда, в тишине ночи, к ней пришло решение. Холодное, ясное и пугающе правильное. Она больше не будет жертвой. Она будет действовать. Если её втянули в войну, она должна знать правила и иметь своё оружие.
На следующее утро Ирина была необычно спокойна. Она молча приготовила завтрак, собрала сына в школу и, когда Виталик ушёл на работу, села за ноутбук. Она не звонила подругам и не искала сочувствия. Она ввела в поисковую строку: «Юридическая консультация по вопросам наследства».
Она позвонила в несколько фирм, сравнила цены и отзывы. Выбрала ту, что внушила больше всего доверия — не самую дешёвую, но с солидным сайтом и хорошими оценками. Она записалась на приём на вторую половину дня, отменив одного из своих клиентов.
Сидя в приёмной маленькой, но уютной юридической фирмы, Ирина чувствовала, как у неё колотится сердце. Она никогда раньше не обращалась к юристам и чувствовала себя неуверенно. Но когда её пригласили в кабинет, она взяла себя в руки.
Её консультировал мужчина средних лет, Сергей Валерьевич, с внимательными и спокойными глазами. Он молча выслушал её сбивчивую историю: про свекровь, про деньги, про ссору и главное — про угрозу, связанную с завещанием. Он не перебивал, лишь изредка что-то записывая в блокнот.
Когда она закончила, он несколько секунд подумал, а затем сказал:
«Ирина Викторовна, давайте спокойно разберёмся, без эмоций — только факты и закон. Во-первых. Ваша свекровь, как владелица квартиры, действительно имеет полное право завещать её кому угодно. Соседу, государству, кому угодно. Это называется свободой завещания, статья 1119 Гражданского кодекса.»
У Ирины сжалось сердце. Значит, Виталик был прав.
«Однако,» — продолжил юрист, и она посмотрела на него, — «существует понятие обязательной доли в наследстве. Статья 1149. Если на момент смерти вашей свекрови ваш муж Виталий будет нетрудоспособен — то есть пенсионер по возрасту или инвалид — он будет иметь право на долю наследства независимо от содержания завещания. Не менее половины той доли, которую он получил бы по закону, если бы завещания не было.»
«Но он не на пенсии и, слава Богу, не инвалид», — тихо сказала Ирина.
«На данный момент — да. Поэтому сейчас угроза со стороны вашей свекрови вполне реальна. Если она составит завещание не в его пользу, и на момент её смерти он будет трудоспособен, он ничего не получит.»
Ирина поникла.
«Но это ещё не всё», — продолжил Сергей Валерьевич. — «Давай поговорим ещё о чём-нибудь. О её требованиях денег. Ты сказала, что она постоянно ссылается на болезнь и отсутствие средств. По закону, а именно по Семейному кодексу, трудоспособные совершеннолетние дети обязаны содержать нетрудоспособных родителей, нуждающихся в помощи.»
«Значит, мы обязаны?» — ахнула Ирина.
«Ключевые слова здесь — ‘нетрудоспособен’ и ‘нуждающийся’,» — подчеркнул юрист. — «Нетрудоспособность для работы означает либо статус инвалида, либо достижение пенсионного возраста. Ваша свекровь — пенсионерка, значит, первое условие выполнено. Но ‘нуждаемость’ — понятие оценочное. Если её пенсия ниже прожиточного минимума в вашем регионе и у неё нет других источников дохода или имущества, способного приносить доход, тогда суд может признать её нуждающейся. И тогда она действительно может взыскать с вашего мужа алименты в фиксированной денежной сумме.»
«Но у неё пенсия не минимальная! К тому же у неё есть квартира!» — воскликнула Ирина.
«Именно! Квартира — это её актив. Она не ‘нуждающаяся’ в том смысле, который придаёт этому закону. Она не бездомная, ей есть где жить. Чтобы взыскать алименты, ей нужно будет доказать в суде, что её доход катастрофически недостаточен для базовых потребностей — пищи и лекарств. В свою очередь, вы должны будете доказать, что уже помогаете ей, а её требования чрезмерны. Суд будет изучать доходы всех сторон. Это сложный и неприятный процесс. И, судя по вашей истории, ваша свекровь едва ли пойдёт на это. Ей гораздо проще и эффективнее использовать эмоциональный шантаж.»
Ирина слушала, и туман в её голове постепенно рассеивался. Она начала видеть ситуацию не как клубок семейных обид, а как чёткую схему с правовыми границами.
«Значит», — медленно сказала она, — «её угроза насчёт квартиры реальна, а её требования денег — чистая манипуляция, не обоснованная законом?»
«Именно», — кивнул юрист. — «Она использует реальный рычаг — квартиру — чтобы продавить необоснованные финансовые требования. Она играет на страхе твоего мужа. Тебе нужно это понять и донести до него.»
Ирина ощущала, как будто у неё за спиной вырастают крылья. Знание — это сила. Реальная, ощутимая сила. Она заплатила за консультацию, и эти деньги стали лучшей инвестицией за последние годы. Из офиса она вышла другой женщиной. Уже не испуганной жертвой, а женщиной, знающей свои права.
В тот вечер она ждала мужа. Она не собиралась кричать или что-то доказывать. Она собиралась поговорить.
Виталик пришёл домой поздно, мрачный и усталый. Молча пошёл на кухню и налил себе стакан воды.
Кухня и столовая
«Виталик, пожалуйста, сядь. Нам нужно поговорить», — спокойно и ровно сказала Ирина.
Он смерил её настороженным взглядом, но сел.
«Если это снова о том, что я должен…»
«Нет», — перебила она. — «Я не собираюсь ничего требовать. Я просто хочу тебе кое-что сказать. Сегодня я ходила к юристу.»
Виталик поперхнулся водой.
«Куда? Зачем? Ты собираешься подать на развод?»
«Успокойся. Я ходила на консультацию по вопросам наследства. И по поводу наших ‘обязанностей’ перед твоей мамой.»
Она методично, слово в слово, пересказала всё, что услышала от Сергея Валерьевича. О свободе завещания. О обязательной доле. О том, при каких условиях дети обязаны платить алименты родителям. Она говорила без эмоций, оперируя фактами и номерами статей.
Виталик слушал, и выражение его лица изменилось. От недоверия и злости к замешательству и задумчивости. Угроза матери, такая абсолютная и пугающая из её уст, выглядела совершенно иначе в юридическом толковании. Она оставалась реальной, но теряла ореол священного родительского наказания, превращаясь в один из возможных, но вполне земных сценариев.
«Так… она действительно может оставить квартиру Гале?» — спросил он, когда Ирина закончила.
«Да. Может. Если захочет. Но её крики о том, что мы обязаны её содержать, потому что она ‘Мать’, — это просто слова. Закон на её стороне насчёт квартиры, но не в том, как она требует нашей поддержки. Ты понимаешь разницу?»
Он молчал, уставившись в одну точку.
«Виталик, я хочу, чтобы ты понял», — продолжила Ирина, теперь тише и мягче. «Я не против ей помогать. Покупать продукты, оплачивать коммунальные услуги, если не хватает, покупать действительно необходимые лекарства по рецепту. Я против быть банкоматом для её прихотей. Я против того, чтобы она управляла нашей жизнью через шантаж. Квартира — это просто стены. А наша семья, наше уважение друг к другу, наш покой — это гораздо важнее. Ты действительно готов променять всё это на её квартиру? Ты действительно готов позволить ей разрушить то, что мы строили годами?»
Семья
Он поднял на неё глаза. В них уже не было злости. Только усталость и растерянность.
«Я не знаю, Ира… Я потерян. Она моя мама…»
«Я знаю. И я не прошу тебя от неё отказываться. Я прошу тебя быть моим мужем. Моим и Лёши защитником. Я прошу тебя быть на нашей стороне. Мы — твоя семья. Здесь. Не там.»
В тот вечер, впервые за долгое время, он не пошёл спать на диван. Он лёг рядом с ней, но повернулся к стене. Ирина не знала, о чём он думал. Она дала ему информацию, пищу для размышлений. Теперь выбор был за ним.
Прошло ещё два дня в напряжённой тишине. И в субботу утром Виталик сказал:
«Одевайся. Мы идём к маме. Вместе.»
У Ирины екнуло сердце.
«Почему?»
«Просто идём. Пора закончить этот цирк.»
Всю дорогу они молчали. Ирина не знала, чего ожидать. Что он решил? Заставит ли её извиняться? Или поддержит? Она готовилась к худшему.
Елизавета Степановна встретила их на пороге своей просторной квартиры, пахнущей нафталином и Валокордином. Завидев Ирину, она скривила губы, но впустила обоих в комнату.
«Ну наконец-то», — прошипела она, усевшись в любимое кресло. «Сын привёл заблудшую овцу каяться. Думала, уже не доживу.»
Виталик не сел. Он остался стоять в центре комнаты, высокий и напряжённый.
«Мама, мы пришли поговорить.»
«О чём тут говорить?» — фыркнула она. «Пусть твоя жена попросит прощения за свои слова, и мы считаем инцидент исчерпанным. Хотя, конечно, осадок останется.»
Ирина молчала, сжимая сумку. Всё её внимание было сосредоточено на муже.
«Мама», — начал Виталик, и голос у него был необычно твёрдый. «Ира не будет извиняться.»
Елизавета Степановна застыла.
«Что?»
«Она не будет извиняться, потому что во многом была права. Мы помогали тебе и будем помогать. Но мы отдельная семья. У нас свои расходы и свои планы. Мы не можем и не будем больше давать тебе деньги по первому требованию непонятно на что. Если нужны конкретные лекарства — покажи рецепт, чек, и мы заплатим. Если нужны продукты — дай список, купим. Но мы больше не будем просто так давать наличные, чтобы потом ты рассказывала всем, как мало мы тебя ценим.»
Елизавета Степановна медленно покраснела.
«Ты… ты с ума сошёл, сын? Она тебя этому научила? Эта…»
«Это моё решение», перебил её Виталик. «И насчёт квартиры. Это твоя квартира, и ты имеешь право распоряжаться ею как хочешь. Если хочешь оставить её племяннице — это твоё право. Но больше ты не будешь нас этим шантажировать. Я этого не допущу. Моя семья — Ира и Лёша. И я не позволю тебе её разрушить.»
Воцарилась мёртвая тишина. Ирина уставилась на мужа широко раскрытыми глазами. Она не верила своим ушам. Это был не мямлящий, вечно сомневающийся Виталик. Это был мужчина. Её мужчина.
Елизавета Степановна открывала и закрывала рот, как выброшенная на берег рыба. Она не была готова к такому сопротивлению. Особенно со стороны сына.
«Вот как!» наконец выдохнула она, лицо перекошено от ярости. «Значит, вы устроили заговор против матери! Вон! Оба вон из моего дома! И чтобы духу вашего здесь больше не было! Предатель! Я тебя растила, чтобы это пережить!»
Они вышли на лестничную площадку, а за ними с грохотом захлопнулась дверь. Виталик тяжело дышал, прислонившись к стене. Ирина подошла ближе и осторожно взяла его за руку.
Он посмотрел на неё, и в его глазах она увидела облегчение.
«Пойдём домой», тихо сказал он.
Они поехали домой, и впервые за долгое время Ирина почувствовала себя счастливой. Они победили. Не свекровь, а свои страх и неуверенность. Они защитили свою семью.
Но когда они уже подъезжали к своей квартире, зазвонил телефон Виталика. На экране вспыхнуло «Мама». Он отклонил звонок. Телефон зазвонил снова. И снова. Он выключил звук.
Тем вечером, пока Ирина укладывала Лёшу спать, она услышала, как Виталик тихо с кем-то разговаривает в коридоре. Она подумала, что это по работе. Но когда вышла, он уже закончил разговор и стоял у окна с каким-то странным выражением лица.
Позже, когда в доме стало тихо, Ирина не могла заснуть. Какая-то необъяснимая тревога точила её изнутри. Она тихо встала и пошла на кухню выпить воды. Дверь в коридор была не до конца закрыта, а оттуда доносился приглушённый голос её мужа. Он снова разговаривал по телефону.
Кухня и столовая
Ирина застыла, прислушиваясь. Сердце ушло куда-то вниз. Она узнала этот подобострастный, виноватый тон. Он разговаривал с матерью.
Она подошла ближе, едва дыша, и приложила ухо к щели.
«…да, мама, я всё понял… Не кричи, пожалуйста… Да, я слышал, как она…» Он понизил голос до шёпота, и Ирине пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова. «Мама, я слышал… Да… Ира сказала, что не обязана тебя содержать! Не волнуйся. Я поговорю с ней. Заставлю её извиниться…»