Был четверг, конец апреля. Я только что вернулась с учительского собрания, сняла обувь и пошла на кухню поставить чайник, когда в замке повернулся чужой ключ.
Я застыла.
Ключи были только у Димы, Сони и Людмилы Петровны. Обычно свекровь звонила сначала — «чтобы никого не застать врасплох». Но на этот раз она сразу воспользовалась ключом, без предупреждения.
«Танюш. Я переезжаю к тебе.»
Свекровь стояла в дверях с дорожной сумкой и пакетом из Магнита. Из пакета торчал угол хлопкового одеяла — её, которую она таскает лет двадцать. Пахло нафталином и тёплым хлебом.
«Что случилось?»
«Артёмка приехал. Ему негде жить. Я отдам ему Сонькину квартиру, а сама перееду к тебе.»
Я положила связку ключей на маленькую тумбочку. Они звякнули громче обычного.
«Артём — старший у Димы?»
«А кто же ещё? Мой первый внук. Парню двадцать четыре года, а крыши над головой нет.»
Соня вышла из своей комнаты. Шестнадцать лет, стройная, в руке тетрадь по алгебре. Услышала «Сонькина квартира» — и застыла в коридоре.
«Бабушка. А я?»
«Сонечка. Ты еще школьница. Тебя родители обеспечивают жильём. У Артёмки никого нет.»
Соня посмотрела на меня. Я посмотрела на свекровь.
«Людмила Петровна. Пойдём на кухню.»
«Ой, я как раз хотела чаю попить…»
«Никакого чая. Просто иди.»
Свекровь поставила сумку. Она вошла и села на своё обычное кресло у окна. Я закрыла дверь, чтобы Соня не слышала. Дверь у нас тонкая, так что она всё равно слышала — но хоть создавалось ощущение уединения.
«Та квартира оформлена на меня.»
«Танюш. Опять ты со своими бумагами. Вы с Димой всё общее делаете.»
«Дело не в бумагах. Это факт. Мы купили двухкомнатную квартиру на Беговой для Сони. Все деньги были от продажи маминой однокомнатной квартиры в Лисках и от моего наследства. С Димой у нас брачный договор по поводу этой недвижимости. Оформлено на меня. Юридически эта квартира моя.»
Свекровь поджала губы.
«И что ты предлагаешь?»
«Пусть Артём пойдёт к своей матери. Лариса в Лисках, у неё двухкомнатная квартира. Двадцать лет назад она не дала тебе Артёма на воспитание, помнишь? Она забрала его сама. Пусть и теперь его забирает.»
«У неё нет совести.»
«Когда дело касается её собственного сына — совести у неё хватает. Двадцать четыре года назад она его родила и не бросила. Сейчас тоже не выгонит.»
«Танюш. Артёмка работает в Воронеже. На пункте выдачи Озон. Он не сможет ездить сто километров из Лисок каждый день.»
«Тогда он может снять жильё. Озон платит около сорока тысяч. Комната стоит пятнадцать. Вполне хватает.»
«Ты жестокая.»
«Я умею считать. Пошли.»
«Куда?»
«В ту квартиру. Я помогу тебе собрать вещи.»
Свекровь посмотрела на меня как на сумасшедшую.
«Что собирать?»
«Твои вещи. Я помогу тебе. Вся мебель там — наша, куплена мной, так что соберём только твою одежду, посуду и личные вещи. За пару часов управимся.»
«Танюш. Мне семьдесят три года. Куда же я пойду? В моей квартире на Чкаловском живут квартиранты!»
«Я этим займусь. Одевайся.»
Соня заглянула на кухню. Она сказала ровно, по-взрослому:
«Я тоже пойду с вами.»
«Соня. Делай уроки.»
«Я пойду с вами.»
Я не спорила. Я знаю, что когда она так говорит — спорить бессмысленно. Пока свекровь стонала в прихожей, я быстро открыла приложение на телефоне, нашла недорогой апарт-отель возле Чкаловского и забронировала номер на тридцать дней. Оплатила кредиткой.
Мы ждали такси на улице. Свекровь стояла, опираясь на сумку, смотрела куда-то мимо меня. Соня держалась за рукав моей куртки своими тонкими пальцами, так же как в детстве, когда боялась переходить дорогу.
В машине свекровь молчала. Когда мы выехали на проспект, она начала:
«Танюш. Давай по-человечески. Артёмка — родной. Лариса травмировала его в детстве, оставила на лето с дедом и не вернулась. Мальчику тяжело было. Ты не понимаешь?»
«А Соня не семья?»
«Соня — тоже семья. Но Артёмка — первый. У него было трудное детство.»
«Хватит носить эту травму как медаль. Парню двадцать четыре.»
«У тебя нет совести.»
Соня сжала мой рукав крепче.
Мы приехали. Поднялись на пятый этаж. Я открыла дверь своим ключом. В двухкомнатной квартире пахло маминым парфюмом, Climat — она где-то берёт его в «магазинах вторичных духов». Свет на кухне горел. Видимо, она выбежала, не выключив.
«Соня, достань клетчатые сумки с антресоли. И строительные мешки на 120 литров — они в кладовке.»
Свекровь стояла в дверях.
«Первое — одежда из шкафа. Второе — посуда, я отделю твою от своей. Третье — ванная.»
Я искала ещё одну сумку в среднем ящике комода и наткнулась на синий фотоальбом. Я открыла его автоматически.
Артём в первом классе, в форме с букетом, рядом мама Лариса. Артём на велосипеде, лет десяти. Артём с дедушкой — моим свёкром. Артём на выпускном, девятнадцать лет, в синем пиджаке, Людмила Петровна обнимает его за плечи и смотрит на него, как на икону.
В альбоме было шестьдесят страниц. Я их пролистала. Артём на море, Артём с собакой, Артём в кафе.
Ни одной фотографии Сони.
Соня посмотрела мне через плечо.
«Мам.»
«Не смотри.»
Но она уже увидела. Ничего не сказала. Сама закрыла альбом. Положила обратно в ящик. Положила сверху сумку. Точно как сделала бы я.
И я вспомнила лето 2018 года. Мы только купили эту двухкомнатную квартиру, ремонт ещё даже не начался. Голые стены, полиэтилен на полу. Дима, Соня и я — ей тогда было восемь — пришли с рулеткой заказывать шторы. Свекровь пришла сразу после нас. Обошла квартиру и сказала:
— Дим, зачем ты оформил брачный контракт? У тебя тоже есть сын. Артёмке — через два года будет восемнадцать. Пусть его впишут в свидетельство. Это и его квартира тоже.
Дима быстро ответил:
— Мам, не вмешивайся. Таня купила эту квартиру на деньги своей мамы.
— Я не вмешиваюсь. Я говорю как мать. Вы одна семья. Артёмке тоже когда-нибудь нужно будет где-то жить. Мужчине нужен свой угол.
Тогда я тихо сказала:
— Людмила Петровна. Эта квартира Сонина. Соня — моя дочь. Артём тоже ребёнок Димы, но он не мой. Это большая разница.
Дима взял маму под локоть и увёл на кухню. Моя свекровь вышла через двадцать минут с поджатыми губами. Она сказала Соне:
— Сонечка, подойди ко мне.
Соня подняла голову с пола.
— Бабушка. Я не хочу. Ты сказала, что эта квартира не моя.
Свекровь посмотрела на меня. Её глаза стали маленькими, как пуговицы.
— Ты настроила её против меня, — тихо сказала она.
Через шесть месяцев она переехала в ту квартиру. По устной договорённости — до совершеннолетия Сони. Дима настаивал: «Маме тяжело жить одной, мы сдадим её однушку, а у неё будут деньги на пенсию». Я согласилась. Думала: пять лет, потом она съедет.
Прошло восемь лет.
Соне почти семнадцать.
И вот теперь это.
Пока мы складывали вещи в сумки, я позвонила Диме. Я слышала его дыхание — он был на работе, в мастерской.
— Дим, твоя мама пришла к нам два часа назад. Сказала, что переезжает к нам и поселяeт Артёма в Сонину квартиру. Я с ней на Беговой. Пакую её вещи.
Молчание.
— Таня, подожди, не горячись! Ты что, с ума сошла? Куда она пойдёт? У неё в Чкаловском жильцы!
— Я сняла ей малосемейку в апарт-отеле рядом с её домом. На тридцать дней. Оплатила своей картой. За этот месяц жильцы съедут. Я им сегодня сообщу.
— Таня… чёрт. Дай мне полчаса, сейчас приеду.
— Не надо приезжать. Я сама всё сделаю. Ты согласен или нет?
Я молча сосчитала: раз, два, три, четыре, пять.
— Таня. Делай, как считаешь нужным. Я правда не знал про Артёма.
— Я знаю.
Через двадцать минут позвонил не Дима. Позвонил Артём.
— Тётя Таня. Это Артём. Бабушка только что мне позвонила, плачет. Кричит, что выгоняешь её на улицу. Я… я не знал, что ты против. Она сказала, что всё согласовано. Что я могу переехать.
Голос у него был растерянный. Он был порядочный парень; мы недавно его видели на свадьбе родственников.
— Ничего не было согласовано, Артём. Со мной никто ничего не обсуждал.
— Тётя Таня. Я не приеду. Я позвонил маме. Сниму комнату в Воронеже, а пока поеду к ней в Лиски, как-нибудь справлюсь. Извини. Я правда ничего не знал.
— Я верю тебе. Это не твоя вина.
Он повесил трубку. Не его вина, что бабушка использовала его как таран.
Через два часа на полу стояли шесть огромных мешков и три сумки, набитые одеждой и посудой.
— Людмила Петровна. Я вызвала грузовое такси. Едем к вам на Чкаловский.
— А ключи от Беговой?
— Оставьте их в шкафу.
Свекровь посмотрела на меня покрасневшими глазами.
— У тебя нет совести.
— Возможно.
Мы выносили сумки на лестничную площадку, когда Зинаида Михайловна, соседка с таксой, которая всегда приносила свекрови пироги, вышла из квартиры напротив.
— Татьяна! Что ты делаешь? Маму выгоняешь?
— Не моя мама. Свекровь. И я не выгоняю, а помогаю ей переехать.
— Вот чудовища. Бог вас накажет, Татьяна. Старуху — на улицу! Что вы за люди такие?
Я остановилась с сумкой в руках.
— Зинаида Михайловна. Квартира моя. Свекровь жила здесь восемь лет бесплатно, пока свою квартиру сдаёт. Договор окончен. Всего доброго.
Соседка махнула рукой.
«Только потом не плачь, когда твоя мать умрёт от всего стресса, который ты ей устроила.»
Соня сказала громко и чётко:
«Она ей не мать.»
Зинаида Михайловна резко остановилась. Затем она закрыла дверь.
На Чкаловском жильцы — молодая пара — не сразу открыли дверь. Я объяснила ситуацию: форс-мажор, хозяйка возвращается.
«По договору у вас есть тридцать дней на съезд. Вот письменное уведомление. Спокойно доживите оплаченный месяц и ищите другие варианты.»
Девушка выглядела растерянной, но кивнула. Свекровь стояла у меня за спиной.
«А мне куда теперь на этот месяц? На вокзал?» — спросила она с сарказмом.
«В апарт-отель ‘Турист’, две остановки отсюда. Я всё оплатила. Завтра помогу тебе от подъезда отнести туда сумки.»
Она молча вытащила из кармана связку ключей от квартиры на Беговой. Положила мне в ладонь. Ключи были тёплыми.
Дима ещё не пришёл домой, когда мы вернулись. Соня сказала:
«Мам. Пойдём где-нибудь поужинаем. Не хочу готовить.»
Мы пошли в «Шоколадницу». Заказали блины и чай. На улице моросило.
Соня долго молчала. Потом сказала:
«Мам. Можно я покрашу стены в своей будущей комнате не в белый, а в бирюзовый? Как море.»
«Можно.»
«Мам. А ты знала, что бабушка нас никогда не любила?»
«Соня.»
«Я знала. Когда мне было восемь, она только переехала в ту квартиру. Пришла ко мне на день рождения и подарила свёрток — серый мохеровый свитер. Я подошла её обнять. А она сказала мне на плечо: ‘Я такой же Артёмке связала, только синий. Пряжа Артёмке больше подошла. У тебя плечи узкие, тебе сойдёт.’ Тогда я ещё не всё поняла, но интонацию запомнила.»
Я посмотрела на дочь. Её серьёзное лицо, её серо-зелёные глаза — глаза Димы.
«Соня. Почему ты мне не сказала?»
«У тебя и так было полно забот. Ипотека, бабушка. Зачем тебе ещё?»
Я взяла её за руку.
«Соня. Прости меня. За восемь лет, что я это терпела.»
«Мам. Сегодня ты не промолчала.»
Когда мы пришли домой, Дима сидел на кухне, ел пельмени. Он поднял голову.
«Соня, иди доделывай уроки.»
Соня ушла. Дима отложил вилку.
«Таня. Я по телефону ей сказал: обратно на Беговую не пущу. И чтобы Артёма в это не втягивала. Прости меня. Я знал, что мама рано или поздно начнёт давить, но надеялся, что пройдёт.»
«Не прошёл.»
Он кивнул. Помыл тарелку и пошёл проверять уроки Сони.
Я осталась одна на кухне, смотрела на свои руки. Они не дрожали.
Завтра я отнесу в благотворительный ящик мохеровый свитер, который сегодня нашла на антресолях, в пакете в самом дальнем углу.
Серый, колючий цвет — не наш.
Правильно ли я поступила, что собрала её за пару часов, не дала дня на «подумать», не предложила компромисс? Надо ли было пустить Артёма «временно» — на полгода, на год? Или стоило терпеть ради «плохого мира»?
У нас будет бирюзовая краска. И серо-голубая. У нас будут любые цвета, которые выберет Соня.
Двадцать лет назад меня никто не спрашивал, какого цвета у меня должны быть стены.
Сегодня меня спрашивает дочь, и я спрашиваю её.
И всё это стоило одного резкого поворота ключа в замке.