Вечер в нашей трёхкомнатной квартире тянулся, как резина. За окном, в спальном районе, окна соседних домов давно погасли, но в нашей кухне ещё горел свет. Я сидел за столом, бессмысленно листая новости в телефоне, слушал, как Катя гремит посудой на кухне. Мама сидела напротив меня, крепко сжав губы, постукивая пальцами по клеёнке.
«Дима, посмотри на неё», — сказала она. — «С утра до вечера на работе, а как домой придёт — сразу на кухню. Могла бы хоть улыбнуться. Сказать доброе слово. Ходит как тень.»
Она говорила тихо, но достаточно громко, чтобы Катя услышала.
Я ничего не сказал. Спорить с матерью всегда стоило дороже, чем того стоило. Валентина Ивановна — или просто мама для меня — всегда знала, что лучше. После смерти отца она воспитывала меня одна, боролась за эту квартиру, поэтому её слово в нашем доме было законом. Катя, моя жена, приняла этот закон пять лет назад, когда мы поженились. Она приняла его молча, без споров. И с тех пор молчала.
Из кухни доносился запах жареной картошки и котлет. Обычный ужин. Ничего особенного. Но сегодня что-то было не так. Катя возилась на кухне дольше обычного. Я слышал, как она передвигает коробки, шелестит бумагами. Наверное, разбирает старые счета, подумал я. Она бухгалтер, всегда возится с бумагами.
— Дима, ты ей сказал прибраться на кухне? — мама понизила голос до шепота. — Я заходила вчера, а у неё в шкафчике какой-то хлам. Коробки с сертификатами, папки. Зачем это держать в квартире? Только место занимает.
— Мам, оставь, — сказал я устало, не отрываясь от экрана. — Это её работа. Документы и всё такое.
— Работа, — фыркнула мама. — Её работа — для показухи. Целый день сидит в этом офисе, и сколько она зарабатывает? Копейки. Ты здесь кормилец. Ты деньги в дом приносишь. А она… она не дала тебе детей, и даже дом не ведёт толком.
Я вздохнул. Тема детей была самой болезненной. Мама укоряла нас с Катей по этому поводу каждый день. И что я мог сделать? Катя говорила, что сначала нужно встать на ноги, что работа у неё ответственная, что сейчас не время. Я особо не настаивал. А мама — да.
— Не того она рода, — продолжила мама, размешивая сахар в чае. — Слабая она. Посмотри на неё: худая, бледная. Такая разве может ребёнка выносить? В её годы я уже тебя носила. И работала, и в поле ходила, и дом вела. А эта… фу.
— Мам, хватит, — пробормотал я. — Она услышит.
— Пусть услышит! — повысила голос мама. — Пусть услышит правду! Я это для тебя делаю, дурак! Тебе тридцать пять лет, а ты всё как мальчишка. Жена у тебя ни рыба ни мясо, и тебе это всё устраивает.
Я сжал зубы и уставился в телефон. Работа меня вымотала в тот день. Начальник накричал на меня из-за отчёта, который якобы не вовремя сдал, хотя я всё отправил. Я пришёл домой злой, и тут это началось. Я хотел только поесть и лечь спать. Но мама не останавливалась.
— Сынок, послушай свою старую мать, — вдруг она перешла на уговаривающий тон, и я тут же насторожился. — Я ведь только хорошего тебе хочу. Ты знаешь, мне досталась квартира брата. Двухкомнатная, в центре, в хорошем доме, после ремонта.
Я поднял голову. Мы много раз говорили об этой квартире. Мама обещала её мне, но всё тянула с документами.
— Знаю, мам. И что?
— Так вот, — она наклонилась ко мне через стол, — я подумала. Квартира хорошая. Дорогая. Я оформлю её на тебя. Но при одном условии.
— Какое условие? — спросил я, уже предчувствуя подвох.
Мама кивнула в сторону кухни, откуда доносился шум воды — Катя, видимо, мыла посуду.
— Выгони эту нахлебницу. Я больше не могу на неё смотреть. Она мне противна. Тебе она счастья не приносит, мне покоя не даёт. Выгони её — и я сразу оформлю квартиру на тебя. Я тебе новую жену найду. Уже присмотрела — дочка подруги: деньги, положение. Будут дети, нормальная семья. А эта… зачем она тебе?
Что-то внутри меня сжалось. Не от злости на мать, а от какой-то липкой, мерзкой слабости. Квартира в центре города — это серьезно. Это не наша трехкомнатная квартира на окраине. Это деньги, статус, будущее. Но Катя… она ведь особо не мешала. Я привык к ней. Тихая, спокойная, хорошо готовила, создавала уют. Но мама была права: ни детей, ни особой карьеры, только работа и хозяйство.
«Мам, это как-то неправильно», пробормотал я. «Мы вместе уже пять лет. Она ведь не кошка и не собака.»
«А это по-твоему правильно?» Мать ударила ладонью по столу, чашки подпрыгнули. «Что она тебе дала? Счастье? Деньги? Детей? Ничего! Она только занимает место и отравляет воздух. Ты тряпка, Димка! Ты мужчина или нет? Решай!»
В этот момент дверь кухни открылась, и вошла Катя. Она несла тарелку с горой дымящихся котлет и миску картошки. Она аккуратно, как всегда, поставила их на стол и замерла. На ней был старый выцветший халат, волосы собраны в пучок на затылке. Лицо усталое, с тенями под глазами. Она посмотрела на меня, потом на маму и снова на меня. Я понял, что она услышала. Или не услышала, но догадалась.
«Ужин готов», — тихо сказала Катя. Голос у нее был спокойный и ровный. «Валентина Ивановна, положить вам котлету?»
«Я сама», — проворчала мать. «Я не ребенок.»
Катя кивнула и, вместо того чтобы сесть, подошла к буфету. Она открыла нижний ящик, где обычно лежали старые альбомы и документы, и достала несколько потрепанных папок, перевязанных бечевкой. Она положила их на стул рядом с собой.
«Что ты делаешь?» — спросил я. «Мы собираемся есть.»
«Я потом поем», — ответила она, не поднимая глаз. «Мне нужно кое-что разобрать.»
Мать поморщилась, глядя на папки.
«Опять твои бумаги? Я устала их видеть. Ты завалила всю квартиру. Дима, скажи ей!»
«Катя, убери их», — устало сказал я. «Сядь и поешь нормально.»
«Я сказала потом», — подняла она на меня глаза, и я увидел в них что-то странное. Не злость. Нет. Твердость. Как будто она приняла решение.
Мы с матерью переглянулись. Катя никогда так не говорила. Она всегда была тихой, покладистой, уступчивой. Но сейчас… Я хотел что-то сказать, но мама опередила меня.
«Как ты разговариваешь с мужем?» — голос матери стал ледяным. «Вижу твои уловки. Думаешь, если шуршишь своими бумагами, стала умнее всех? Запомни: хозяйка тут я. А Дима — мой сын. Ты здесь никто. Приживалка.»
Катя медленно выпрямилась. Папки остались на стуле. Она посмотрела прямо на мать, и в ее взгляде не было страха. Была усталость. Бесконечная, изматывающая усталость.
«Я знаю, Валентина Ивановна», — тихо сказала Катя. «Вы мне это говорите каждый день. Уже пять лет подряд.»
«А ты думала, я буду молчать?» — Мать вскочила со стула. «Ты испортила жизнь моему сыну! Ни детей, ни денег, ни счастья! Сидишь у него на шее, ешь его хлеб, и теперь еще рот открываешь!»
«Мам, хватит!» — взревел я. Я вскочил, сам не заметив как. Все во мне кипело. На кого? На маму? На Катю? На самого себя? Я не знал.
Мать замолчала, но только на секунду. Она посмотрела на меня с торжеством в глазах. Как будто говорила: Давай, сынок, покажи ей, кто хозяин в доме.
Я посмотрел на Катю. Она стояла с опущенными руками, смотрела на меня. Ждала. Чего? Что я заступлюсь? Скажу маме идти к черту? Или выгоню Катю?
«Катя, иди на кухню», — сказал я. Голос звучал глухо, чуждо. «Не перегибай.»
Она еле заметно улыбнулась. Почти незаметно. Только уголки губ дрогнули.
«Я не перегибаю, Дима. Это ты. Ты и твоя мама.»
«Ты мне возражаешь?» — Я сделал шаг к ней. Не знаю зачем. Может быть, хотел схватить за плечи, вытолкать в коридор, лишь бы мама успокоилась.
Но Катя не отступила. Она спокойно сняла фартук, аккуратно его сложила и повесила на спинку стула, где лежали её папки. Потом она подошла к вешалке в прихожей, сняла своё старое шерстяное пальто — то самое, что носила с университетских времён, — и накинула его на плечи.
«Куда ты идёшь?» – глупо спросил я.
«Я ухожу, Дима», — ответила она, завязывая пояс. «Вот чего ты хотел. Точнее, чего хотела твоя мама. А ты… ты всегда делаешь то, что говорит твоя мама».
«Катя, прекрати», — почувствовал я, как что-то сжалось внутри. Страх? Жалость? «На улице ночь. Куда ты пойдёшь?»
«Это больше тебя не касается», — она подошла к входной двери и взялась за ручку. Потом обернулась. Она посмотрела на часы, висящие над дверью в прихожей. «Запомни это, Дима: я ухожу не потому, что ты меня выгнал. Я ухожу, потому что ты сам закрыл за мной дверь. Своими руками.»
Она открыла дверь и вышла на лестничную площадку. Я остолбенел на месте. Мама вскочила из-за стола и подбежала ко мне.
«Димка! Чего ты стоишь? Закрой дверь! Её скоро прорвёт, вернётся! Не пускай её обратно!»
Я вышел на порог. Катя стояла у лифта, спиной ко мне. Плечи прямые, голова поднята. Она не обернулась.
«Катя…» — тихо позвал я.
Она не ответила. Лифт приехал, двери открылись, и она вошла внутрь. Только тогда она повернулась. На её лице не было слёз. Ни злости. Было что-то другое. Спокойствие. И едва заметная, легкая улыбка.
«Закрой дверь, Дмитрий», — сказала она отчётливо, достаточно громко, чтобы вся лестничная площадка услышала. «Не дай твоей маме простудиться».
Двери лифта закрылись, и кабина поехала вниз.
Я вернулся в квартиру. Мама стояла в коридоре, скрестив руки на груди, довольна.
«Ну, слава Богу», — сказала она. «Сама ушла, и отлично. Даже выгонять не пришлось. Завтра поменяем замки, чтобы не думала вернуться за своими вещами без разрешения. Всё к лучшему, сынок. Увидишь».
Молча я прошёл в комнату, упал на диван и уставился в потолок. В ушах всё ещё звучал щелчок закрывающихся дверей лифта и спокойный голос Кати: «Закрой дверь».
Что-то было не так. Я чувствовал это кожей. Катя ушла слишком спокойно. Слишком легко. Как будто она знала что-то, чего не знал я.
Через минуту я поднялся и подошёл к двери. Посмотрел в глазок. Лестничная площадка была пуста, горела тусклая лампочка. Всё как обычно.
Но сердце колотилось в горле. И вдруг я увидел её. Она стояла ниже, на площадке между этажами, возле большого окна. Стояла и смотрела в телефон. Потом подняла голову, посмотрела прямо на нашу дверь и улыбнулась. Не мне. Себе. Жутко, спокойно, обречённо.
Потом она повернулась и ушла вниз, в ночь.
Я отошёл от двери. Было 23:45.
Дверь закрылась за Катей, и в коридоре повисла тишина. Мама стояла, прижавшись к стене, смотрела на меня с победной улыбкой. Она ещё не знала, что эта победа скоро обернётся прахом. А я стоял и слушал, как громко стучит моё сердце. В ушах всё ещё звучал Катин голос: «Закрой дверь, Дмитрий».
«Ну что ты застыл?» — Мама подошла ко мне и тронула меня за плечо. «Пойдём пить чай. Всё хорошо, сынок. Ты поступил правильно. Правильно.»
Молча пошёл на кухню, сел на табурет и уставился в одну точку. Картошка остывала на столе, котлеты покрылись белёсой плёнкой застывшего жира. На стуле, где сидела Катя, всё ещё лежали её папки, перевязанные бечёвкой. Механически я протянул руку и коснулся шероховатой бумаги.
«Мама, что это за документы?» — спросил я, развязывая узел.
«Ой, оставь их», — Мама махнула рукой и налила себе чаю. «Её хлам. Завтра выбросим или отнесём в подвал. Зачем они нам?»
Я развязал веревку. Внутри были старые контракты, банковские выписки, квитанции об оплате. Я ничего не понимал в этих бумагах. Катя всегда занималась всеми финансами. Я только зарабатывал деньги, а она распределяла их по счетам, платила за квартиру, кредиты. Я даже не знал, сколько мы ещё должны банку за машину. Катя говорила: «Не забивай себе голову. Я сама всё оплачу.»
«Правда, ерунда», — сказал я, снова связывая папки. «Разберёмся с этим завтра.»
Мама довольна пила чай, закрыв глаза. На ней был любимый тёплый халат, волосы распущены, на ногах старые валяные тапочки. Такая домашняя, такая уютная. И только я знал, какой стальной характер прячется за этим мягким обликом.
«Дима, иди спать», — сказала она. «Завтра будет тяжёлый день. Нужно поменять замки, собрать её вещи, чтобы здесь не осталось следов. Я позвоню дяде Вите. Он мастер на все руки, поможет.»
«Какой ещё дядя Витя?» — удивился я. «У нас нет никакого дяди Вити.»
Мама отвела взгляд и осторожно начала размешивать сахар в чашке.
«Есть один знакомый», — пробормотала она. «Старый. Ты его не знаешь. Как сосед поможет.»
Я хотел спросить ещё, но усталость взяла верх. Я просто хотел лечь и забыть этот вечер как страшный сон. Я встал, поплёлся в спальню, разделся и развалился на кровати. Глаза закрывались, но сон не приходил. В голове крутились образы: Катя у лифта, её спокойная улыбка, её слова: «Ты сам закрыл за мной дверь.»
Я ворочался с боку на бок, скинул одеяло, потом снова укрылся. В комнате было душно, батареи жарили на полную. Я встал и открыл фрамугу. Ворвался холодный воздух, принеся запах снега и выхлопных газов с улицы. Я посмотрел на часы в телефоне: половина второго ночи.
Я снова лёг. И тогда вспомнил, как Катя однажды умоляла меня не связываться с мутными делами с друзьями. У меня был приятель Серёга, он предлагал купить долю в каком-то бизнесе и быстро заработать. Я чуть не согласился, уже снял деньги со счёта. Катя пришла с работы, посмотрела на меня уставшими глазами и сказала: «Дима, не надо. Это мошенничество. Я такие схемы видела, к нам в фирму клиенты попадались на такое.»
Тогда я накричал на неё, сказал, что не надо лезть в мужские дела, что она ничего не понимает. Через месяц Серёгу арестовали за мошенничество. Я бы потерял все деньги. Катя ничего не сказала. Даже не сказала: «Я же предупреждала.»
Или когда мама заболела два года назад. Серьёзно, с сердцем, попала в больницу. Катя всё бросила, взяла отпуск за свой счёт и сидела с ней в палате. Я приходил после работы, а она уже уходила домой готовить, стирать, убирать. Мама лежала бледная и слабая, а Катя кормила её с ложки, поила, меняла простыни. А мама всё ворчала: «Уйди, я сама справлюсь. Мне не нужна твоя помощь.» А когда маму выписали, первое, что она сказала: «Дима, ты должен дать ей премию за уход за мной. Иначе она подумает, что я должна ей всю жизнь.»
Я тогда ничего не сказал. А Катя сделала вид, что не слышит.
Воспоминания накатывали одно за другим, и от каждого меня мутило. Я вспомнил, как Катя пыталась открыть своё маленькое дело. Хотела печь торты на заказ. У неё хорошо получалось — красиво украшала, вкусно делала. Она просила меня помочь с рекламой, снять помещение, купить оборудование. Но мама устроила скандал: «Хочешь выбросить деньги на ветер? Пусть дома печёт для семьи, а не для чужих!» И я отказал Кате. Сказал: «Кому нужны твои торты? Лучше работай на своей работе.» Она ничего не сказала, только в глазах погас свет.
Я повернулся на другой бок и уставился в стену. В комнате было темно, только уличный фонарь бросал жёлтые полосы на обои. И вдруг я ясно понял: Катя ни разу не пожаловалась. Ни разу за пять лет. Она просто молча делала свою часть и терпела. Терпела Маму, терпела моё равнодушие, терпела отсутствие детей — хотя я знал, что она их хотела. Очень хотела. Но Мама говорила: «Зачем вам дети? Денег нет, квартира маленькая, вы и сами как дети.» И вот у нас их не было.
В три часа ночи я наконец провалился в тяжёлый, липкий, без сновидений сон. В четыре что-то разбудило меня. Я открыл глаза и прислушался. Тишина. Только часы тикали на стене. Потом я заметил тусклый свет из коридора, льющийся в комнату. Не яркий, как от люстры, а мигающий, будто кто-то двигался с фонариком.
Я встал, нашёл тапочки и пошёл к свету. Вышел в коридор. Свет исходил из кухни — лампочка над столом мигала. Странно. Никогда раньше не мигала. Я заглянул на кухню. Пусто. Папки Кати всё ещё лежали на стуле, а грязная посуда — на столе. Я уже собирался вернуться в спальню, но что-то заставило меня подойти к входной двери.
Я проверил замок. Закрыто. Всё нормально. Потом повернулся и задел плечом вешалку. С неё упала куртка. Я наклонился поднять её — и застыл. На полке под вешалкой, где мы всегда оставляли ключи, было пусто. Я провёл рукой по дереву — ничего. Ключи от машины. Мои ключи. Их не было.
У меня екнуло сердце. Я лихорадочно обшарил всю полку, посмотрел под обувью, в карманах курток. Пусто. Потом бросился в комнату, включил свет и открыл шкаф. Там, в коробке из-под обуви, я хранил свой паспорт и важные бумаги. Коробка была на месте. Я поднял крышку — и похолодел. Паспорт исчез. Все документы исчезли. Мои и Катины, которые она тоже там хранила. Пусто.
Я выбежал в коридор и забарабанил в дверь к маме.
«Мама! Мама, проснись!» — закричал я, не думая, что делаю.
Дверь открылась почти сразу. Мама стояла там в ночной рубашке, испуганная, с круглыми глазами.
«Что случилось? Пожар? Что произошло?»
«Документы», — выдохнул я. «Мои документы пропали. И ключи от машины».
Мама побледнела, протиснулась мимо меня и побежала в свою комнату. Я последовал за ней. Она бросилась к шкафу, отодвинула вещи и сунула руку в тайник — старый, советских времён, в стене за фанерной панелью. Там она всегда держала деньги и документы на квартиру. Я знал об этом, но никогда не прикасался.
Мама пошарила в пустоте, и лицо её ещё больше побледнело.
«Нет», — прошептала она. «Не может быть. Они были здесь… документы на квартиру, на мамину квартиру, на квартиру брата… и деньги… Димка, здесь были деньги!»
«Какие деньги?» — не понял я.
«Мои», — Мама обернулась ко мне, в её глазах плескался ужас. «Я копила пять лет. На чёрный день. Полмиллиона. Всё пропало. Всё!»
Мы стояли друг напротив друга, глядя в пустоту. У меня подкосились ноги. Полмиллиона. Это было состояние. Почти машина. Это было…
«Катя», — выдохнула Мама. «Это была Катя. Больше никто».
Я хотел возразить, сказать, что Катя ушла вечером и не могла вернуться, но вспомнил мигающий свет на кухне. Вспомнил, как подумал, что кто-то ходит. А потом вспомнил ещё кое-что: Катя знала код от моего телефона. И пароль от маминого сейфа. Мама сама показывала её, когда болела, и просила достать документы для больницы. Катя всё записала в блокнот, сказав, что не хочет забыть.
«Позвони ей», — мама протянула мне телефон трясущимися руками. «Позвони ей немедленно!»
Я набрал номер Кати. Телефон зазвонил — и сбросился. Снова — то же. В третий раз — абонент недоступен.
Я звонил снова и снова. Тишина.
«Она его выключила», — сказал я уныло. «Она не отвечает.»
Мама рухнула на кровать и завыла. Она не плакала — завыла, как деревенская женщина, оплакивающая покойников.
«Мы пропали, Димочка! Пропали! Нет квартиры, нет денег! Что нам теперь делать? Нужно идти в полицию! Немедленно!»
«Полиция?» — я уставился на неё пустым взглядом. «И что мы скажем? Что выгнали мою жену ночью, а она забрала документы, которыми сама занималась? Скажут, что это семейная ссора, и отправят нас в суд.»
«А квартира?» Мама схватила меня за руку. «Квартира моего брата! Документы были там! Если она их забрала, она может её продать!»
«Продать кому?» Я пытался рассуждать логически, хотя мозг отказывался работать. «Она не владелица. Собственник — ты.»
Мама неожиданно застыла. Она странно посмотрела на меня.
«Дима», — прошептала она. «Помнишь, шесть месяцев назад, когда я болела, Катя отвезла меня к нотариусу?»
«Помню», — кивнул я. «Ты сказала, что оформляла доверенность, чтобы она могла получать твою пенсию, пока ты лежишь.»
Мама стала ещё бледнее, если это вообще было возможно.
«Дима, я не помню, что подписывала. Она подавала мне бумаги, я плохо видела, не было очков. Говорила: подпиши тут, подпиши тут. А я подписывала. А если это была не доверенность?»
Меня охватил холод. Я вспомнил, как Катя разбирала папки последние недели, как внимательно изучала документы, как что-то записывала в тетрадь. И её спокойствие сегодня ночью. Её улыбку на лестнице. Она знала. Она знала всё заранее.
«Пойдём в полицию», — твёрдо сказал я. «Сейчас же.»
Мы оделись как попало и выбежали на улицу. Было ещё темно, только начинало сереть. Ледяной ветер пронизывал до костей. Моей машины не было во дворе. Сначала я не понял, потом до меня дошло: ключи исчезли. Она украла машину. Катя украла мою машину.
До отделения полиции мы добрались на такси. Я сидел сзади, смотрел в окно на пустые улицы, редкие фонари, спящие дома. И вдруг меня пронзила мысль: я ничего о ней не знал. Я прожил с человеком пять лет и не знал, кто она на самом деле. Тихая, уступчивая, незаметная. А оказалось… Кем же она оказалась? Воровкой? Аферисткой? Или просто женщиной, доведённой до отчаяния?
В отделении полиции нас выслушали без особого энтузиазма. Молодой лейтенант устало зевал и записывал наши показания.
«Итак, граждане, по порядку. Вы говорите, что ваша жена ушла? Сама ушла или вы её выгнали?»
«Сама ушла», — быстро сказала мама. «Сама, мы её не выгоняли.»
Я промолчал. Лейтенант внимательно посмотрел на меня.
«А когда пропали документы? Ночью? А ключи? И машина?»
«Ночью», — подтвердил я. «Обнаружили около четырёх.»
«Хорошо», — лейтенант положил ручку. «Будете писать заявление? Кража? Угон автомобиля?»
«Да», — кивнул я.
«Тогда слушайте: кража — уголовное дело. Но если речь о вашей супруге, то это не просто кража, а присвоение между супругами. Другая статья. И ещё — вы её выгнали или нет? Если да, она могла забрать то, что ей принадлежит. Если это ваша личная собственность, нужно будет доказать умысел.»
Мы с мамой переглянулись. Я понимал, что лейтенант прав. Катя была официально моей женой, у неё были ключи, она знала коды, имела доступ ко всему. Доказать, что она что-то украла, было бы очень сложно.
«А квартира?» — спросила мама. «Квартира моего брата! Она могла взять документы, чтобы её переоформить!»
«Квартира на вас оформлена?» — спросил лейтенант.
«Да», — кивнула мама.
«Тогда не волнуйтесь. Без вашего личного присутствия и подписи ничего сделать нельзя. Разве что вы что-то подписали.»
Мама побледнела и замолчала.
Мы вышли со станции, когда рассвет уже полностью наступил. Город просыпался, машины двигались, люди куда-то спешили. А мы стояли на ступенях, два нищих, без денег, без документов, без машины. Вдруг мама схватилась за сердце.
« Дима, мне плохо, » прошептала она.
Я взял ее за руку и усадил на скамейку. Она сидела, сгорбившись, слегка дрожала. Впервые в жизни я увидел свою мать беспомощной. Всегда сильная, властная, уверенная в себе, теперь она превратилась в обычную старуху, которую ограбили и бросили.
« Что мы будем делать? » — тихо спросила она.
Я не знал, что ответить. Я достал телефон, чтобы вызвать такси и отвезти маму домой, и тут увидел сообщение. От Кати. Оно пришло пять минут назад.
« Не ищи меня. Квартиры твоей матери я не трогала; она твоя. Но та, где ты живешь, теперь моя. По документам. Поблагодари свою маму за подписи. И тебя — за то, что закрыл дверь. Я тебя любила, знаешь. Прощай.»
Я прочитал сообщение раз, другой, третий. Слова пловали перед глазами. Квартира, в которой мы жили, теперь ее? Как? Этого не может быть. Мы давно ее приватизировали, мама была хозяйкой. Или…
« Мама, » — обратился я к ней, дрожащим голосом. « Что ты подписала шесть месяцев назад? »
Мама посмотрела на меня пустым взглядом и ничего не сказала. А я уже знал ответ. Я знал, потому что вспомнил, как Катя когда-то сказала: « Дима, однажды ты поймешь, что я сделала для тебя. Но будет уже поздно. »
Это « слишком поздно » наступило тем утром.
Мы вернулись домой, когда утро еще не закончилось. Город уже проснулся, шины шуршали по мокрому асфальту за окнами, где-то лаяла собака, двери лифта громко хлопали. Но в нашей квартире было тихо и холодно. Мама пошла на кухню, села за стол и уставилась в пространство. Я стоял в прихожей, смотрел на пустую полку, где всегда лежали ключи.
« Хочешь чаю? » — глупо спросил я.
Мама не ответила. Она сидела сгорбившись, дрожала. Я налил воду в чайник и нажал на кнопку. Обычные утренние движения, но руки меня не слушались. Все казалось нереальным, как будто я смотрю фильм о чьей-то чужой жизни.
« Дима, » — мама подняла на меня глаза. « Позвони ей еще раз. Может быть, она включила телефон. »
Я взял телефон и набрал номер Кати. Пошли долгие гудки, и сердце у меня подпрыгнуло.
« Алло, » — сказала механическая голос. « Абонент временно недоступен. »
Я повесил трубку и набрал снова. То же самое.
« Она не отвечает, » — сказал я. « Или она меня заблокировала. »
Мама закрыла лицо руками и качалась из стороны в сторону.
« Господи, почему это происходит со мной? Почему? Я была ей как семья. Я приняла ее, кормила, приютила… А она… вот сука!»
« Мама, прекрати, » — устало сказал я. « Твои стенания сейчас не помогут. »
Я сел напротив нее и уставился в окно. За стеклом моросил мелкий дождь, серое небо нависало над крышами. Хотелось провалиться сквозь землю.
« Нам надо пойти в банк, » — сказал я. « Проверить карты. Вдруг она сняла деньги? »
Я достал телефон и открыл банковское приложение. Ввел пароль — неверно. Еще раз — ошибка. В третий раз — доступ заблокирован.
« В чем дело? » — мама подняла голову.
« Пароль не принимается, » почувствовал я липкий холод внутри. « Она сменила пароль. »
« Как она могла его сменить? У нее не было доступа к твоему телефону. »
« Ночью был доступ, » — тихо сказал я. « Я спал как убитый. Видимо, она вернулась. »
Мы посмотрели друг на друга. Я вспомнил мерцающий свет на кухне. Вспомнил ощущение, будто кто-то ходит. Это была она. Катя вернулась. Она забрала документы, ключи, деньги, сменила пароль на моем телефоне. И ушла.
В кармане зазвонил телефон. Я схватил его, думая, что это Катя, но на экране появился незнакомый номер.
« Алло », — ответил я.
«Дмитрий Андреевич?» — вежливо спросил женский голос. «Это кредитный отдел автосалона Автомир. У нас проблема с вашими платежами по машине. У вас задолженность за два месяца. Мы не могли с вами связаться; мы отправляли уведомления.»
«Какие просроченные платежи?» — я не понял. «Я плачу каждый месяц. Моя жена платит.»
«По нашим данным, последний платеж был три месяца назад», — сказала девушка. «Задолженность с учетом штрафов составляет сто двадцать тысяч рублей. Если вы не погасите долг в течение пяти дней, мы будем вынуждены обратиться в суд и изъять автомобиль.»
«Подождите», — вскочил я с кресла. «Так не может быть! Катя сказала, что платит! Я дал ей деньги!»
«К сожалению, деньги не поступали», — голос оставался спокойным. «Рекомендуем срочно связаться с банком и решить вопрос.»
Я повесил трубку и тупо уставился на маму.
«Что?» — спросила она.
«Кредит за машину не выплачен уже два месяца», — выдохнул я. «Катя взяла деньги, но не внесла их.»
Мама схватилась за сердце.
«Она нас ограбила! Совсем ограбила!» — запричитала она. «Звони в полицию, пусть её найдут!»
«Мам, мы уже ходили в полицию, ты же знаешь», — я ходил по кухне. «Они ничего не будут делать, пока Катя не появится.»
Я позвонил в банк, обслуживающий кредит. Долгая очередь, автоматические голоса, наконец я дозвонился до оператора.
«Проверьте, пожалуйста, мой кредитный договор», — сказал я, называя свои данные.
«Минуточку», — оператор нажал на клавиши. «Дмитрий Андреевич, у вас два кредита. По одному есть просрочка, второй полностью погашен.»
«Два?» — я опешил. «У меня только один, на машину.»
«Согласно нашим данным, год назад вы взяли потребительский кредит на пятьсот тысяч рублей. Деньги были переведены на счет в другом банке. Кредит полностью погашен три месяца назад.»
«Как погашен?» — закричал я. «Я не брал никаких пятьсот тысяч!»
«Договор оформлен на ваше имя, с вашей подписью», — сказал оператор. «Если у вас есть сомнения, вы можете прийти в отделение с паспортом.»
Я повесил трубку. У меня дрожали руки. Пятьсот тысяч рублей. Год назад. Я ничего не брал. Это Катя. Она оформила кредит на мое имя и перевела деньги куда-то. А потом погасила его три месяца назад. Откуда у неё были деньги на погашение? Из маминых сбережений?
«Мам», — глухо сказал я. «Катя оформила кредит на мое имя год назад. Полмиллиона.»
Мама побледнела.
«Какой кредит? Ты же говорил, что ничего не брал.»
«Не я! Она подделала мою подпись!»
«Тогда иди в полицию! Срочно!»
Я уже набирал номер, когда вдруг понял: доказать подделку будет трудно. Если почерк похож, если в банке не было видеозаписи… К тому же Катя — моя жена, у неё был доступ ко всем документам.
Раздался звонок в дверь. Мы оба вздрогнули.
«Кто там?» — прошептала мама.
Я пошёл открывать. На пороге стоял пожилой мужчина в строгом костюме, при галстуке, с портфелем. Я его узнал — это был нотариус, который занимался наследством после смерти дяди. Мы встречались пару раз.
«Доброе утро, Дмитрий Андреевич», — сказал он. «Извините за ранний визит. Я проходил мимо и решил зайти. Вы не представляете, какая у меня была встреча!»
«Доброе утро», — ответил я в замешательстве. «Проходите.»
Нотариус зашёл в прихожую и огляделся.
«Ваша жена дома?» — спросил он. «Дело в том, что она сегодня утром приходила ко мне в офис. Подала заявление на развод и раздел имущества. Я удивился, думал, что вы придёте вместе. Она предъявила дарственную на вашу квартиру, которую я заверил шесть месяцев назад. Очень грамотно составленный документ. Ваша мама, Валентина Ивановна, подарила квартиру вашей жене, при условии ухода за дарителем в случае болезни. Все подписи подлинные; я их проверил.»
Я прислонился к стене. У меня подкосились ноги.
«Что?» — снова спросил я. «Какую дарственную? Мама ничего не дарила!»
«Документ существует», — пожал плечами нотариус. «Я на самом деле зашел предупредить вас. Поскольку развод был инициирован, имущество будет разделено. Но так как квартира уже принадлежит вашей жене по праву дарения, она не считается совместно нажитым имуществом. Другими словами, квартира остается за ней. Вы можете претендовать на то, что было приобретено в браке.»
«Мы ничего не приобретали!» — закричал я. «Все принадлежало моей матери!»
Нотариус развел руками.
«Я просто констатирую факты. Ваша жена подала документы в суд сегодня утром. Ждите повестку. До свидания.»
Он повернулся и ушел, аккуратно закрыв за собой дверь.
Я стоял в коридоре и смотрел на Маму, которая выползла из кухни и вцепилась в дверной косяк.
«Мама», — тихо сказал я. «Что ты подписала полгода назад?»
Она молчала. Ее глаза бегали, губы дрожали.
«Говори!» — закричал я, не ожидая от себя такого крика.
«Я не помню!» — взвыла мама. «Она принесла бумаги, сказала, что это для получения инвалидности, что мою пенсию повысят, если я подпишу, что нуждаюсь в уходе! Я не нашла очки, она прочитала вслух, и я подписала! Дима, я не знала!»
«Ты не знала?» — я схватился за голову. «Ты подарила нашу квартиру Кате! Понимаешь? Нашу квартиру! Где мы живем!»
«Она сказала, что это временно, что потом вернет!» Мама упала на колени. «Дима, прости свою глупую старую мать!»
Я посмотрел на нее и почувствовал, как что-то внутри меня рухнуло. Моя мама, всегда такая умная, такая расчетливая, попалась на уговоры невестки. А теперь у нас ничего не осталось.
В дверь снова позвонили. Я открыл, уже не удивляясь. На пороге стояли двое в форме — приставы.
«Соболев Дмитрий Андреевич?» — спросил один.
«Да», — ответил я.
«У нас есть решение суда о выселении вас и вашей матери из этого жилого помещения. Владелец — гражданка Катерина Сергеевна Соболева. Решение вступило в законную силу сегодня утром. У вас есть один час, чтобы собрать личные вещи.»
«Один час?» — закричала мама за моей спиной. «Куда нам идти? Это наша квартира!»
«Решение суда, гражданка», — показал пристав бумагу с печатью. «Можете обжаловать, но пока мы его исполняем. Давайте, собирайтесь. Мы подождем.»
Я повернулся и зашел в комнату. Достал старую сумку и начал бросать в нее вещи. Мама металась по квартире, то хватала одно, то другое, бросала, хватала снова.
«Дима, что нам делать?» — закричала она. «Дима, позвони ей, умоляй, скажи, что мы все вернем, только пусть не выгоняет нас!»
Я молча бросал одежду в сумку. Рубашки, брюки, туалетные принадлежности. Зачем? Куда мы пойдем? К кому?
Приставы стояли в коридоре и ждали терпеливо. Один посмотрел на часы.
«Осталось сорок минут», — сказал он.
Я вспомнил, что у мамы была еще одна квартира, та старая, от ее брата, о которой она рассказывала. Но документов на нее уже не было. И, наверное, ключей тоже. А вдруг она не была продана? Вдруг Катя до нее не добралась?
«Мама, где ключи от квартиры дяди?» — спросил я.
«Они были у меня», — мама похлопала по карманам. «Они были в сейфе… Но сейф пуст.»
Я закрыл глаза. Значит, и ту квартиру забрала Катя. Или хотя бы документы, чтобы продать ее.
Через час мы стояли во дворе с двумя сумками и пластиковым пакетом. Моросил дождь, было холодно. Мама закуталась в свое старое пальто, которое накинула поверх халата. Я смотрел на окна нашей квартиры на пятом этаже и не верил, что это случилось.
«А теперь куда?» — спросила мама.
«Я не знаю», — ответил я.
Вдруг у меня в кармане зазвонил телефон. Я посмотрел на экран — Катя. Сердце екнуло. Я ответил.
«Алло», — прохрипел я.
«Дима», — голос Кати прозвучал спокойно и устало. «Я знаю, что тебя выселили. Не звони мне и ничего не проси. Квартира твоего дяди, твоей матери, твоя. Я её не трогала. Документы у меня; я верну их, когда твоя мать подпишет отказ от претензий. И ещё: кредит, который я брала на твоё имя, погашен. Так что долгов у тебя не останется. Машина у меня в офисе, ключи у охраны. Забери её.»
Я молчал, не в силах произнести ни слова.
«Ты меня слышишь?» — спросила Катя.
«Слышу», — выдавил я.
«Я не хотела тебя наказывать, Дима. Я просто хотела, чтобы ты наконец понял, кто ты и кто я. Ты выбрал свою мать. Ты всегда выбирал свою мать. Пять лет я ждала, что ты проснёшься, увидишь, как она меня унижала, как ты меня игнорировал. Я устала ждать. Прощай.»
«Катя, подожди», — закричал я. «Подожди! Мы можем поговорить?»
«Слишком поздно», — сказала она. «Всё решено. Документы на развод уже в суде. Живи как хочешь.»
И она повесила трубку.
Я посмотрел на тёмный экран. Мама с надеждой смотрела мне в глаза.
«Что она сказала? Вернёт квартиру? Деньги?»
Я медленно повернулся к ней и посмотрел на неё так, как никогда раньше не смотрел.
«Машина у неё в офисе», — сказал я. «Пойдём заберём её. Потом поедем в квартиру дяди. Если у неё ключи, придётся подождать.»
«А где мы будем жить?» — спросила мама.
«Не знаю», — ответил я. «Может, у твоих знакомых. У дяди Вити, например.»
Мама вздрогнула и отвела взгляд. Я понял: этот дядя Витя не просто так появился в её разговоре. Но сейчас было не до этого.
Мы пошли через двор к автобусной остановке. Дождь усиливался, ветер бросал холодные капли нам в лица. Я оглянулся на наш дом, на окна, за которыми прошло столько лет, и вдруг почувствовал странное облегчение. Будто с плеч свалился тяжёлый груз. Мы потеряли всё. Но, может, это шанс начать заново? Без маминых приказов, без вечного напряжения, без лжи?
Я посмотрел на маму, семенившую рядом со мной, сгорбленную и жалкую, и понял: с этого момента всё будет иначе. Я больше никогда не стану слушать её советы. Никогда.
Мы дошли до остановки, промокли до нитки. Лил проливной дождь, зонта у нас не было. Мама дрожала, зубы стучали, прижимая к груди сумку с каким-то тряпьём. Я поймал такси, загрузил сумки, и мы поехали к офису Кати. Я знал здание — стеклянная высотка в деловом центре, где она работала последние три года. Я там никогда не был; как-то не было времени.
Такси остановилось у входа. Я вышел и подошёл к охране. Молодой охранник внимательно выслушал мой сбивчивый вопрос.
«Соболева?» — переспросил он. «Которая уволилась сегодня? Да, она оставила ключи от машины. Сказала, что муж заберёт. Вы Дмитрий?»
«Да, это я.»
Охранник протянул мне брелок с ключом и пластиковую карточку для парковки.
«Машина на подземной парковке, второе место от входа. Проходите.»
Я взял ключи, вернулся к такси и расплатился с водителем. Мы с мамой направились к парковке. Нашли машину — мою старую, но ухоженную «Ладу», купленную в кредит три года назад. Она была цела, чиста. Я открыл дверь и сел за руль. Мама плюхнулась на заднее сиденье и бросила сумки рядом. В машине пахло Катиным парфюмом — лёгким, цветочным, до боли знакомым. Я сжал руль и выдохнул.
«Куда теперь?» — спросила мама из-за моей спины.
«В квартиру дяди», — ответил я. «Помнишь адрес?»
«Улица Пушкина, дом десять, квартира двадцать пять», — быстро сказала мама. «Я там была сто раз.»
Я завёл двигатель, выехал с парковки и поехал в центр. Дождь всё так же лил, дворники едва справлялись. Мы молчали. Мама время от времени всхлипывала, но я не оборачивался. Звонок Кати всё крутился у меня в голове. Она сказала, что квартира дяди — наша. Значит, у неё были документы, а квартира свободна? Может, мы могли бы войти?
Дом на улице Пушкина был сталинской постройки, с высокими потолками и лепным декором на фасаде. Мы поднялись пешком на третий этаж — лифт не работал. Я позвонил в дверь квартиры двадцать пять. Долго никто не открывал. Потом послышались шаги, и дверь распахнулась. На пороге стояла незнакомая женщина лет сорока в домашнем халате и бегудях.
— Кого вы ищете? — спросила она с подозрением.
— Простите, где хозяева? — спросил я. — Это квартира моего дяди. Вернее, моей мамы.
— Какой ещё дядя? — нахмурилась женщина. — Я тут владелица. Я купила эту квартиру полгода назад. Все документы в порядке. Вы кто такие?
У меня потемнело в глазах. Я обернулся к маме. Она стояла белая как мел, вцепившись в перила.
— Как купили? — выдавил я. — У кого?
— От женщины, — сказала владелица. — Молодая, симпатичная. Сказала, что продаёт квартиру родственницы по доверенности. Все документы оформляли у нотариуса, всё законно. Если есть вопросы — обратитесь к своему нотариусу.
Она захлопнула дверь.
Я стоял и смотрел на маму. Она слегка дрожала, её губы шевелились беззвучно.
— Ты слышала? — тихо спросил я. — Продали. Полгода назад. Как раз когда ты болела и подписывала бумаги.
— Дима, я не знала! — Мама схватила меня за руку. — Клянусь, я не знала! Она сказала, что это временно, что так надо, чтобы я могла получать пособия!
— Какие пособия, мама? — Я отдёрнул руку. — Ты совсем, что ли, глупая? Подписываешь не глядя!
— Я не могла найти очки! — всхлипнула она. — Она читала вслух, я поверила!
Я развернулся и пошёл вниз по лестнице. Мама ковыляла за мной, держась за стены. На улице я сел в машину и ударил кулаком по рулю. Было больно, но это не помогло. Мама села сзади и тихо заплакала.
— Что теперь делать, Дима? Куда нам идти?
Я молча завёл двигатель и поехал обратно. Куда? Я и сам не знал. Прокручивал город по кругу, смотрел на мокрые улицы, людей с зонтами, автобусы, полные пассажиров. Все куда-то спешили, у всех были дела, а у нас — ничего.
— Дима, может к тёте Клаве? — робко предложила мама. — Она живёт в области, у неё свой дом. Может, пустит переночевать.
— Позвони ей, — пробормотал я.
Мама достала телефон и набрала номер. Долго разговаривала, всхлипывая, потом повесила трубку.
— Она не отвечает, — сказала мама. — Может, на работе.
Я остановил машину на обочине и устало откинулся назад. В голове была полная каша. И вдруг меня осенило: Катя говорила, что у неё есть документы от квартиры дяди. Значит, она их не уничтожила, а просто забрала. Может, она не продала квартиру? Может, та женщина в квартире врёт?
Я развернулся и поехал обратно к офису Кати. На входе был тот же охранник.
— Слушайте, — сказал я ему. — Катя, Соболева — сегодня была на работе? Можно её увидеть?
— Она была здесь утром, — ответил охранник. — Забрала трудовую книжку и ушла. Оставила для вас конверт. Я чуть не забыл. Подождите.
Он зашёл в стеклянную будку и вернулся с толстым жёлтым конвертом. На нём было написано: «Дмитрию».
Я взял конверт и тут же его вскрыл. Внутри оказались флешка и короткая записка. Я прочитал: «Ты хотел жить с матерью? Живи. Я устала, что ко мне относятся как к вещи. Посмотри видео и пойми, кто из нас предатель.»
Я положил флешку в карман и вышел. Мама ждала в машине. Я сел за руль, завёл машину и поехал куда глаза глядят. Мне нужно было место, где я смогу спокойно посмотреть, что на флешке.
«Что там?» — спросила мама.
«Потом», — отрезал я.
Я заехал на какую-то тихую улицу и припарковался у обочины. Я достал телефон и подключил флешку через переходник. Мама наклонилась вперёд с заднего сиденья.
«Не смотри», — сказал я. — «Потом посмотришь».
Но она не послушалась.
На экране появилось видео. Качество было плохое, но можно было разобрать, что происходит. Наша кухня, стол, чашки на столе. Мама сидела за столом, напротив нее какой-то мужчина, незнакомый, пожилой, с седыми усами. Я его никогда не видел. Они о чём-то говорили, но звука не было. Потом видео сменилось — та же кухня, мама одна, говорит по телефону, жестикулирует. Вдруг я услышал голос. Наверное, Катя наложила аудио или включила микрофон.
«…Ты понимаешь?» — сказала мама в трубку. — «Мы продадим квартиру моего брата, поделим деньги. А этого дурака и его жену выгоню. Надоела она мне. Пусть идут куда хотят».
«А если твой сын узнает?» — спросил приглушённый голос.
«Что он узнает?» — засмеялась мама. — «Он тряпка, маменькин сынок. Я его как хочу, так и поверну. Главное, чтобы Катька не догадалась. А я её держу на коротком поводке. Я ей пообещала то, что заставит её работать на меня всю жизнь. Скажу, что перепишу на неё квартиру, если будет за мной ухаживать. А после моей смерти эта нищенка ничего не получит. Всё оставлю Диме. А сейчас пусть батрачит».
Руки у меня опустились. Я смотрел на экран и не мог поверить своим глазам. Это была моя мама? Та, что меня растила, всегда говорила, что я её единственная опора? Она все это время играла со мной? И с Катей?
Следующее видео показывало маму с тем же мужчиной. Они сидели в кафе, пили кофе. На этот раз был звук.
«Витя, главное — не спешить», — сказала мама. — «Продадим квартиру, получим деньги. К тому времени я уже выгоню Катку. Диме скажу, что она вор, что украла документы. Он мне поверит. Он всегда мне верит».
«А если не поверит?» — спросил мужчина.
«Поверит», — усмехнулась мама. — «Я его двадцать пять лет растила. Он у меня из рук ест. И выносит эту сноху только потому, что я позволяю. Как скажу — сразу выгонит. Вот увидишь».
Последовали еще фрагменты. Мама обсуждала с этим Витей, как подделать подписи, как оформить дарственную на квартиру, как потом свалить все грехи на Катю. Я смотрел и холодел. Оказывается, мама давно готовила этот план. Катя, видимо, установила скрытые камеры, потому что почувствовала опасность. Или просто хотела иметь доказательство.
Я выключил видео и повернулся к маме. Она сидела с открытым ртом, бегая глазами.
«Ну?» — тихо спросил я. — «Будешь что-то объяснять?»
«Дима, это монтаж!» — закричала она. — «Она все подделала! Катя — стерва, нарочно это сделала!»
«Замолчи», — сказал я.
Мама замолчала. Я смотрел на нее и видел чужого человека. Ту, кого считал ближе всех, родной. Всё это время она мной манипулировала, использовала Катю, врала, воровала. А я был слепым щенком, исполняющим её приказы.
«Кто этот Витя?» — спросил я. — «Это тот дядя Витя, о котором ты вчера говорила?»
Мама молчала, сжавшись на сиденье.
«Я спрашиваю, кто он?»
«Знакомый», — прошептала она. — «Старый.»
«Твой любовник?»
«Не твоё дело!»
«Как не твоё!» — повысил я голос. — «Из-за тебя и твоего любовника я потерял жену, квартиру, деньги! Из-за тебя я стал бездомным!»
«Я не знала, что так получится!» — зарыдала мама. — «Я хотела как лучше! Чтобы у тебя хоть что-то было, чтобы ты не пропал!»
«Чтобы у меня что-то было?» — зло рассмеялся я. — «Ты хотела, чтобы я остался на цепи у тебя. Чтобы Катя ушла, и ты дальше могла мной командовать. Ты никогда не хотела для меня добра. Ты хотела только для себя».
Я завёл машину и поехал. Мама закричала и схватилась за ручку двери.
«Куда ты? Дима, стой!»
Я не ответил. Я просто ехал туда, куда вели меня глаза. По улицам, проспектам, мимо домов и магазинов. Я хотел убежать от этого кошмара. От матери, от лжи, от самого себя.
Я остановился только через час, за городом, возле какого-то леса. Дождь прекратился, тучи расходились, и появилось солнце. Я вышел из машины, прислонился к капоту и закурил сигарету, хотя бросил пять лет назад. Мать осталась внутри, тихо плача.
Я смотрел на мокрые деревья и думал о Кате. О том, как она все это терпела. Пять лет молча, без жалоб, без скандалов. Терпела мать, терпела мое безразличие. И все это время, возможно, собирала доказательства. Готовилась к побегу. А я даже не заметил.
Мне было стыдно. Не перед матерью, а перед собой. За то, что был слепым, слабым, никчемным. За то, что позволил матери контролировать свою жизнь. За то, что не смог защитить Катю.
Я вернулся в машину. Мать сидела сжавшись на заднем сиденье и смотрела на меня заплаканными глазами.
— Дима, прости меня, — прошептала она. — Я старая дура. Я всё исправлю.
— Как ты это исправишь? — спросил я устало. — Вернёшь квартиру? Деньги? Катю?
— Я поговорю с ней, — быстро сказала мать. — Я объясню, что это не я, что это Витя всё придумал. Что я этого не хотела.
— А видео? — я посмотрел ей прямо в глаза. — Ты там всё сама сказала. Сама. Без Вити.
Мать замолчала. Отвела взгляд.
Я завёл мотор и поехал обратно в город. Нам нужно было где-то переночевать. У нас почти не осталось денег, только мелочь в кармане. Карты были заблокированы. Я вспомнил, что у меня есть друг Серёга, с которым я когда-то работал. Может быть, он разрешит нам пожить пару дней.
Я набрал его номер. Серёга ответил быстро.
— Димка, привет! Давно не виделись!
— Серёга, выручи, — сказал я. — Тут такое… Можно я приеду к тебе на пару дней?
— Что случилось? — осторожно спросил друг.
— Потом расскажу. Приду — объясню.
— Приходи, — вздохнул Серёга. — Адрес помнишь?
Я помнил. Это был жилой район на окраине, хрущевка, тесно, но теперь я был благодарен и этому.
Через час мы сидели на кухне у Серёги. Он и его жена Наташа дали нам чаю и выслушали мой сбивчивый рассказ. Мать молчала, лишь изредка всхлипывала. Серёга смотрел на меня с сочувствием, а Наташа — с едва скрываемой неприязнью к матери.
— Ни фига себе, — протянул Серёга. — Ты в полицию обращался?
— Да. Бесполезно. Катя всё оформила по закону, а мать подписала.
— А флешка? — спросила Наташа. — Это же доказательство, что твоя мать с любовником всё подстроили.
— Это против матери, а не против Кати, — объяснил я. — Катя тут ни при чём. Она просто защищалась.
— И что ты теперь будешь делать?
Я не знал. Я сидел и смотрел в свою кружку с холодным чаем. Мать дрожала рядом. Жалкая, старая, раздавленная. И вдруг я понял: я больше не буду жить с ней. Хватит. Пусть сама разбирается со своим Витей, со своими проблемами. Я устал.
— Мама, — громко сказал я. — Завтра ты пойдёшь к своему Вите. И всё сама с ним уладишь. А я пойду искать Катю.
Мать подняла на меня глаза.
— Почему?
— Я хочу понять, можно ли что-то исправить. Если нет, то хотя бы извиниться. За себя и за тебя.
— Она тебе не простит, — прошептала мать.
— Это моё дело, — ответил я.
В ту ночь я лежал на раскладушке в маленькой комнате у Серёги и смотрел в потолок. Рядом, на матрасе на полу, тихо посапывала мать. Я думал о Кате, о её улыбке на лестнице, о её спокойном голосе по телефону. Где она сейчас? Чем занимается? Уже уехала из города? Или сидит где-то в квартире, пьёт чай, радуется, что избавилась от нас?
Я достал телефон и набрал её номер. Долгие гудки, потом автоответчик: «Абонент временно недоступен.» Я набрал снова — то же самое.
Видео мелькнуло перед глазами, мать говорила о Кате: «Я держу её на коротком поводке.» Но оказалось, что на поводке была сама мать — которую держали её жадность и злость. А я был на мамином поводке.
Завтра я найду Катю. Чего бы это ни стоило.
Прошел месяц. Месяц, который перевернул всю мою жизнь. Я снял маленькую комнату в коммуналке на окраине, работал таксистом, возил людей по делам и слушал их разговоры о работе, детях, проблемах. Голоса других людей заполняли пустоту внутри меня, но не могли заглушить мои мысли о Кате.
Мать жила в доме престарелых. Я определил её туда через две недели после того, как мы с Серёгой переехали. У друзей больше оставаться было нельзя, а мать становилась всё невыносимее с каждым днём. Она плакала, жаловалась на сердце, требовала найти этого Витю и заставить его вернуть деньги. Я его нашёл. Витя оказался давним знакомым матери, человеком, с которым у неё был роман ещё при жизни отца. Когда я пришёл к нему, он поначалу всё отрицал, но потом, прижатый моими вопросами и флешкой, признался, что это мать втянула его в мошенничество. Деньги от продажи квартиры дяди они поделили, но большую часть взяла мать. А потом, когда всё рухнуло, Витя исчез. Он снял все свои сбережения и уехал в другой город к дочери. Мать осталась ни с чем.
Мне не было её жаль. Впервые в жизни я смотрел на неё и не чувствовал ничего, кроме усталости. Она разрушила мою семью, мою жизнь, моё будущее. И ради чего? Ради денег, которых в итоге так и не получила.
«Дима, не бросай меня», — умоляла она, когда я вёз её в дом престарелых. «Я твоя мать. Я тебя вырастила.»
«Ты меня вырастила», — согласился я. «Чтобы всю жизнь меня контролировать. Хватит, мама. Я взрослый.»
Она осталась там, в чистом, но казённом здании, среди других одиноких стариков. Я платил за её содержание деньгами, которые зарабатывал на такси. Этого хватало, чтобы она не голодала и не мёрзла. Но любить её — этого у меня больше не было.
Я искал Катю. Обзвонил всех её подруг, побывал везде, где она могла быть. Никто ничего не знал. В её бывшей фирме сказали, что она уволилась и переехала в другой город. Куда — не сказали, сославшись на конфиденциальность данных. Я почти отчаялся, когда однажды вечером, работая на заказах, увидел её.
Она стояла на автобусной остановке с маленьким чемоданчиком, ждала автобус. Сначала я не поверил глазам, подумал, что мне показалось. Но это была она. Катя. В том же старом пальто, в котором она ушла той ночью. Только лицо было другим. Спокойным, умиротворённым, без тени усталости, что была раньше.
Я резко затормозил, выскочил из машины и побежал к ней.
«Катя!»
Она обернулась, и в её глазах мелькнуло удивление. Но не радость. Скорее сожаление.
«Дима», — тихо сказала она. «Зачем ты здесь?»
«Я тебя искал», — выпалил я. «Весь месяц. Я хотел поговорить.»
«Мы уже всё сказали», — отвернулась она, глядя на дорогу. «Автобус скоро придёт.»
«Катя, пожалуйста. Посиди со мной пять минут. В машине. Не уходи, не выслушав меня.»
Она молчала секунду, потом медленно кивнула. Мы сели в машину. Я заглушил мотор и повернулся к ней. В машине пахло бензином и её духами — тем же цветочным ароматом.
«Как ты?» — глупо спросил я.
«Хорошо», — ответила она. «Нашла новую работу, снимаю квартиру. Живу.»
«Где?»
«Далеко. Я тебе не скажу.»
Я кивнул. Я понял, что не имею права спрашивать.
«Катя, я хотел извиниться. За всё. За то, что не защитил тебя, что позволил маме тебя унижать, что был слепым идиотом. Ты заслуживала другого.»
Она смотрела в окно на проезжающие машины. Молчала.
«Я знаю про Витю», — продолжил я. «Я знаю, что всё придумала мама. Я знаю, ты не воровка и не мошенница. Ты просто защищалась. Я посмотрел видео. Теперь всё понятно.»
« Видео», — Катья горько улыбнулась. «Ты думаешь, я их подставила из мести? Нет, Дима. Я подставила их, потому что боялась. Твоя мама каждый день говорила, что выгонит меня, что у неё есть план. Я хотела узнать, что она замышляет, чтобы защитить себя. И тебя тоже».
« Меня?»
« Тебя», — она повернулась и посмотрела мне в глаза. «Ты думаешь, я не видела, как она тобой манипулировала? Ты был как ребёнок, ловил каждое её слово. Я пыталась тебе объяснить, но ты не хотел слушать. Ты всегда выбирал её. Даже когда она была неправа».
Я опустил голову. Это было правдой. Горько, больно, но правда.
«Я не забрала твою квартиру», — сказала Катя. «По документам она моя, но я не трону её. Ты можешь там жить. Я пришлю тебе разрешение на управление. А когда твоя мама умрёт, я верну её обратно. Мне не нужно чужое».
«А квартира дяди?» — спросил я. «Та, которую продали?»
«Её продала твоя мать», — резко сказала Катя. «Через Витю. Я только помогла с документами, потому что она меня попросила. Я думала, она правда хочет продать это, чтобы облегчить тебе жизнь финансово. А потом она подставила меня. У меня нет доказательств, а у неё есть моя подпись на некоторых бумагах. Так что формально я соучастница. Но все деньги взяли она и Витя. Я не взяла ни копейки».
«А кредит на моё имя?» — спросил я. «Ты его взяла?»
«Я взяла», — кивнула Катя. «Но не для себя. Помнишь, год назад ты хотел вложиться в тот дурацкий бизнес с Серёгой? Я знала, что это афера, но ты не хотел слушать. Я оформила кредит на себя, чтобы у тебя не было денег на эту авантюру. А когда ты одумался, я погасила его своими деньгами. Потом, когда твоя мать начала свои игры, я перевела кредит на тебя, чтобы во время развода ты не мог претендовать на мои сбережения. Глупо, да?»
Я посмотрел на неё и не мог поверить. Она спасала меня от моих же ошибок, а я даже не знал.
«Катя, прости меня», — сказал я. «Я дурак. Я всё понял. Слишком поздно, но понял».
«Ещё не поздно, Дима», — вздохнула она. «Не для тебя. Ты ещё молод. Ты можешь всё начать заново. Без матери, без меня, сам. У тебя получится».
«А мы?» — спросил я с надеждой. «Мы сможем?»
Она покачала головой.
«Нет, Дима. Я тебя любила. Очень. Пять лет я терпела, ждала, надеялась. Но той ночью, когда ты выгнал меня, я поняла: всё кончено. Я больше не хочу ждать. Я хочу жить. Без унижений, без лжи, без твоей матери. Я ухожу сегодня. Навсегда».
«Куда?»
«В другой город. Большой. Там у меня работа, квартира, новая жизнь. И, может быть, новый человек. Пока не знаю».
У меня сжалось сердце.
«Ты будешь счастлива?» — спросил я.
«Я попробую», — улыбнулась она. «И ты тоже будь счастлив, Дима. Ты хороший, просто слабый. Обратись к психологу, разберись с отношениями с мамой, начни жить своей головой. У тебя получится».
Она открыла дверь и вышла. Я смотрел, как она идёт к остановке, смотрел, как садится в подошедший автобус. В последний момент она обернулась и помахала мне. Я помахал в ответ.
Автобус уехал и скрылся за углом. Я остался один в машине, на пустой улице, под холодным осенним дождём.
Я долго сидел, сжимая руль. Потом завёл мотор и поехал. Куда? Сначала в дом престарелых. Надо было сказать маме, что я больше не буду платить за её уход, пока она не признается во всём и не вернёт деньги, которые украла у меня и Кати. Пусть продаёт украшения, просит у Вити, работает. Я больше не был её мальчиком.
Я вошёл в её комнату. Мама сидела у окна, смотрела на дождь. Увидев меня, она оживилась.
«Димка, сынок! Наконец! Мне здесь так одиноко. Это невыносимо. Забери меня отсюда, пожалуйста?»
«Нет, мама», — сказал я. «Ты останешься здесь».
Она застыла, не веря своим ушам.
«Как это — нет? Ты бросаешь свою мать?»
«Я тебя не бросаю», ответил я. «Я просто перестаю быть твоей тряпкой. Ты украла у меня жену, деньги, квартиру. Ты разрушила мою жизнь. Теперь живи с этим.»
«Как ты смеешь!» закричала она. «Я тебя вырастила! Я всё для тебя делала!»
«Ты делала это ради себя», перебил я. «Я всё знаю. Про Витю, про квартиру дяди, про твои планы. Хватит лгать.»
Мама побледнела, потом покраснела. Она открыла рот, чтобы снова закричать, но я не дал ей этого сделать.
«Если ты не успокоишься, я отдам тебя в суд. За мошенничество. У меня есть видео, где ты обсуждаешь всё. Ты сядешь в тюрьму, мама. А я не хочу, чтобы моя мать сидела в тюрьме. Так что живи здесь. Я буду платить, как договорились. Но я больше не хочу тебя видеть.»
Я развернулся и ушёл, не слушая её крики. В коридоре ко мне подошла медсестра.
«Всё в порядке?» – спросила она.
«Да», ответил я. «Пожалуйста, присмотрите за ней.»
Я вышел на улицу. Дождь закончился, и солнце выглянуло из-за туч. Я сел в машину и посмотрел на телефон. Было сообщение от Кати. Я его открыл.
«Дима, я оставила ключи от квартиры в нашем почтовом ящике. Живи там. И прости меня за всё. Я не хотела тебя ранить, я просто устала. Будь счастлив. Прощай.»
Я откинулся назад и закрыл глаза. Всё было кончено. По-настоящему кончено. Впереди была пустота, которую надо будет заполнить чем-то новым. Чем? Я ещё не знал.
Я завёл машину и поехал домой. В наш дом, где теперь буду жить один. Ключи действительно были в почтовом ящике, а с ними — маленькая записка: «Документы на квартиру у нотариуса. Приди — тебе их выдадут. Катя.»
Я поднялся в квартиру. Всё было по-прежнему, только вещей Кати уже не было. Пустота, чистота, тишина. Я зашёл на кухню и сел за стол, за которым мы много раз ужинали. На столе лежала её фотография — та, где она улыбается, молодая, счастливая. Я взял её и долго смотрел.
Потом я достал телефон и набрал номер психолога, которого когда-то советовал Серёга.
«Алло», сказал я. «Мне нужна помощь.»
Тем вечером я поехал на вокзал. Не чтобы вернуть Катю — её поезд ушёл утром. Просто чтобы посмотреть на поезда, на людей, на рельсы, уходящие вдаль. Я стоял на платформе, пил кофе из бумажного стаканчика, думал, что жизнь продолжается. Что я ещё молод, что у меня есть руки, голова, машина. Что я могу начать сначала.
Телефон зазвонил в кармане. Я посмотрел на экран — мама. Я отклонил вызов. Телефон снова зазвонил. Я отклонил и выключил звук.
Потом я допил кофе, выбросил стакан в мусорку и пошёл к машине. Мне нужно было работать. Мне нужно было жить.
Я завёл двигатель и поехал в ночь. Фары вытаскивали из темноты мокрый асфальт, редкие фонари, фигуры прохожих. Я ехал и думал о Кате. О том, кем она была, кем стала, кем будет без меня. И вдруг я понял: я отпускаю её. Впервые в жизни я отпускал кого-то, не пытаясь удержать, не слушая маму, не боясь одиночества.
Я отпускал. И от этого становилось легче.
На следующее утро я пошёл к нотариусу. Забрал документы на квартиру. Теперь она официально была моя. Катя всё оформила правильно, без обмана. Она просто переоформила её на меня, оставив за собой только право на развод.
Через неделю я получил повестку в суд. Развод прошёл быстро и спокойно. Катя не пришла — прислала представителя. Мы развелись без раздела имущества, потому что, по правде говоря, делить было нечего. Квартира, которую она мне оставила, была моей личной собственностью, как и машина. Кредитов не осталось.
После суда я долго стоял на улице, смотрел в небо. Свобода. Странное ощущение, когда ты один, но свободен. Свободен от мамы, от её контроля, от постоянного напряжения. От лжи.
Я решил продать квартиру. Ту самую, где мы жили с Катей и мамой. В ней было слишком много боли. Я купил небольшую студию в новом районе, подальше от тех мест. Остаток денег положил на счет. Я решил, что через год, когда всё уляжется, может быть, открою свой маленький бизнес. Что-нибудь небольшое. Или куплю домик за городом.
Мама звонила каждый день. Я не отвечал. Потом она перестала. Я оплачивал её уход в доме престарелых, но не навещал её. Может быть, когда-нибудь, много лет спустя, я смогу простить её. Но не сейчас. Пока во мне жила только пустота и тихая грусть.
Прошел год. Я работал, подрабатывал таксистом, иногда встречался с Серёгой, ходил в кино, читал книги. Постепенно жизнь приобретала новые краски. Я даже начал встречаться с женщиной по имени Надя, разведённой, с ребёнком. Она была добрая, спокойная, не требовала от меня невозможного. Мы гуляли в парке, кормили уток, болтали о пустяках. Я подумал, что, может быть, это и есть счастье. Тихое, простое, без напряжения.
Но иногда ночью я просыпался и вспоминал Катю. Её улыбку, её запах, её голос. И тогда становилось больно. Уже не как в первый месяц, а тупо, ноющее. Я знал, что больше никогда её не увижу. И это было правильно.
Однажды, везя пассажира, я проехал мимо её бывшей работы. Автоматически притормозил и посмотрел на стеклянные двери, за которыми она так много времени проводила. И вдруг увидел её.
Она выходила из здания, с папкой в руках, в красивом пальто, с уложенными волосами, улыбалась. Рядом с ней шёл высокий, седой, солидный мужчина. Он открыл перед ней дверь дорогой машины. Она села и улыбнулась ему. Потом они уехали.
Я остановился и долго смотрел им вслед. Сердце колотилось где-то в горле. Значит, она вернулась. Или приехала по делам. А может, это была вовсе не она, может быть, мне показалось.
Но я знал, что это была она.
В тот вечер я набрал её номер. Телефон был включён. Долгие гудки, потом тишина. Я уже собирался положить трубку, когда вдруг услышал её голос.
«Алло, Дима.»
Я чуть не уронил телефон.
«Катя», прошептал я. «Как ты?»
«Всё хорошо», ответила она. «Я проездом в городе. Завтра уезжаю.»
«Я видел тебя сегодня», сказал я. «С тем мужчиной. Он твой…?»
«Мой муж», просто сказала Катя. «Мы поженились три месяца назад. Он хороший человек.»
Я молчал. В голове стучала одна мысль: слишком поздно. Навсегда слишком поздно.
«Я рад за тебя», наконец сказал я. «Правда.»
«Спасибо», она помолчала. «А ты как?»
«Хорошо. Работаю, живу. С мамой не разговариваю.»
«Правильно», сказала Катя. «Дима, я должна тебе кое-что сказать. Тот кредит, который я взяла на твое имя год назад… Я не говорила тебе, но часть этих денег отдала твоей матери. Она попросила, сказала, что это на операцию. Я поверила ей. А она отдала их Вите. Позже я нашла документы. Так что формально ты должен мне, но я это прощаю.»
«Катя, зачем ты мне это говоришь?»
«Чтобы ты знал. Чтобы ты не думал, что я была законченной стервой. Я не хотела тебя обмануть; я хотела помочь. Но всё вышло, как всегда.»
«Я знаю», сказал я. «Я всё знаю. Про маму, про Витю. Ты не виновата.»
«Спасибо», вздохнула она. «Ну, будь счастлив, Дима. Прощай.»
«Прощай, Катя.»
Она положила трубку. Я долго сидел с телефоном в руке, потом убрал его в карман и поехал домой.
В ту ночь я не спал. Лежал и смотрел в потолок, вспоминая всё, что произошло. Пять лет жизни, пять лет ошибок, пять лет любви, которую я не смог уберечь. И вдруг я понял: я благодарен Кате. За всё. За то, что была в моей жизни, за то, что научила меня видеть, за то, что ушла вовремя. Если бы не она, я бы остался маменькиным сынком, тряпкой, неудачником.
Утром я позвонил маме. Впервые за год.
«Алло», сказал я. «Как ты?»
«Димка, сынок!» — закричала она. «Ты наконец объявился! Я думала, умру, не увидев тебя!»
«Ты не умрёшь», сказал я. «Я приду завтра. Поговорим.»
Я повесил трубку и посмотрел в окно. Солнце вставало, яркое и весеннее. Начинался новый день. Новая жизнь.
Я вышел, сел в машину и отправился по делам. Впереди была работа, встречи, планы. А в зеркале заднего вида оставалось прошлое. Я посмотрел на него и улыбнулся. Потому что знал: я сделал всё правильно. Наконец-то правильно.
Через шесть месяцев я продал студию и купил небольшой дом за городом. С садом, верандой и видом на лес. Туда я перевёз маму из дома престарелых. Она постарела, ослабла, перестала командовать. Мы жили рядом, но не вместе. У каждого был свой уголок. Иногда я навещал её, пил чай, слушал её воспоминания. Она больше не говорила плохо о Кате. Она только вздыхала и говорила: «Тогда мы были неправы, сын. Так неправы.»
Я не спорил. Просто кивал и возвращался к себе.
И однажды, разбирая старые вещи, я нашёл фотографию. Катя и я, молодые, счастливые, за спиной море. Наш единственный совместный отпуск. Я долго смотрел на неё, потом убрал в альбом. Спрятал подальше, чтобы не тревожить своё сердце.
Но иногда, в тихие вечера, я достаю этот альбом и смотрю. И вспоминаю. И благодарю судьбу за то, что она была в моей жизни.
Даже если всё закончилось. Даже если это никогда не вернётся.
Спасибо, Катя.
За всё.