Я стояла посреди спальни с открытым чемоданом. В руках у меня был купальник. Новый, с этикеткой. Мой первый за семь лет.
«Что значит, отменяется?» Я аккуratamente положила купальник на кровать. «Билеты уже куплены. Безвозвратные. Двести восемьдесят тысяч, Леонид.»
Он потер переносицу и сел на край дивана. Он всегда делал так, когда разговор начинал идти не в том направлении.
«Что я могу сделать? Она уже купила билет на поезд. Она приедет послезавтра. Я не могу сказать ей развернуться.»
Мы были женаты семь лет. И за эти семь лет у меня не было ни одного отпуска. Ни на море, ни в санатории, ни даже на выходные в соседнем городе. Нигде. В первый год была наша медовая неделя в Сочи. Три дня. Потом позвонила Надежда Павловна и сказала, что у неё скачет давление. Мы вернулись. Оказалось, давление у неё сто тридцать на восемьдесят — совершенно нормальное для её возраста. Я точно знала это, потому что была фармацевтом и каждый день видела такие показатели в рецептах.
С тех пор — ни одной поездки. Каждый раз, как мы планировали отпуск, появлялась Надежда Павловна. Четвёртый раз за семь лет. Как по расписанию.
«Леонид», — я села рядом с ним, стараясь говорить ровно. «Мы копили на этот отпуск четыре месяца. Я брала дополнительные смены. По двенадцать часов каждая. Ты видел, как я приходила домой.»
«Я видел», — сказал он, всё ещё глядя в телефон. «Но мама важнее.»
Я поправила очки. Пальцы соскользнули — руки были сухие, потрескавшиеся от антисептиков. Восемь лет в аптеке превратили мою кожу в наждачку.
«Важнее чего?» — спросила я.
«Важнее моря, Римма», — он наконец посмотрел на меня. «Мама у человека одна. Ей семьдесят четыре. Ты не понимаешь?»
Я понимала. Я знала, что Надежда Павловна живёт в Воронеже, в собственной трёхкомнатной квартире, с соседкой-подругой, которая приходит к ней каждый день. Что она сама ходит на рынок, несёт сумки и делает заготовки на зиму — по двадцать банок за раз. И что каждый её «приезд» начинался с одного и того же звонка Леониду: «Сынок, я скучаю. Приеду на неделю.»
«Неделя» растягивалась на две. Потом три. Однажды Надежда Павловна осталась у нас на месяц и уехала только потому, что соседка позвонила и сказала, что у неё в квартире лопнула труба.
«Я не отменяю», — сказала я. «Ты встречай маму. Я полечу.»
Леонид поднял голову. Будто я предложила что-то неприличное.
«Куда ты полетишь? Одна? Без мужа?»
«С Соней.»
«Нет», — он поднялся. «Нет, Римма. Мы семья. Либо вместе, либо никак.»
И я уступила. Как и четыре раза до этого. Я убрала купальник обратно в шкаф, закрыла чемодан и спрятала его на антресоль.
Двести восемьдесят тысяч сгорели. Безвозвратно.
И через два дня Надежда Павловна стояла в нашем коридоре с тяжёлой клетчатой сумкой и пакетом домашних солёных огурцов.
«Ну, покажи мне, что у вас тут», — сказала она, оглядывая коридор. «Вам давно пора переклеить обои. Леонид, вы с женой совсем не заботитесь об этой квартире?»
Надежда Павловна пробыла у нас три недели.
За первые два дня она всё переставила на кухне. Кастрюли — в другой шкаф. Специи — на другую полку. Разделочные доски — под раковину, «так гигиеничнее». Я работала по двенадцать часов и возвращалась в квартиру, где уже не могла ничего найти.
«Надежда Павловна», — сказала я на третий день, открывая шкафчик в поисках сковороды. «Я привыкла к определённому порядку. Мне удобнее, когда всё на своих местах.»
Она посмотрела на меня поверх очков. Тяжёлый, снисходящий взгляд — хотя я была выше её на полголовы.
«Ты, Римма, привыкла к беспорядку. Это не порядок, это хаос. Кто держит сковороду рядом с крупами?»
«Это мне удобно», — сказала я.
«А мне неудобно. И Леониду тоже. Правда, Леонид?»
Леонид сидел за столом с телефоном и молчал. Его плечи были сгорблены, как всегда, когда мать обращалась к нему.
«Мам, — сказал он, — да ладно, всё нормально.»
«Всё нормально» — это всё, что я услышала. Ни «Римма права», ни «Мама, это её кухня». Просто «всё нормально».
На пятый день Надежда Павловна взялась за шторы. Я купила их в прошлом году — льняные, горчичного цвета. Две недели выбирала, потому что они подходили к обивке кресла и подушкам. Восемь тысяч рублей.
Я пришла с работы — шторы лежали на кресле, сложенные. На окнах висел белый тюль, который Надежда Павловна привезла с собой.
«Что это?» — спросила я.
«Это нормальные шторы, — сказала она, постукивая пальцем по столу. — А не тряпки. Горчица — это цвет для больницы, а не для дома.»
Я три секунды молчала. Потом сняла её тюль, сложила и положила на табуретку. Достала свои шторы и стала вешать их обратно.
У меня не дрожали руки. Не в этот раз.
«Что ты делаешь?» — голос Надежды Павловны стал ниже.
«Вешаю свои шторы, — сказала я, не оборачиваясь. — Мне нравятся мои шторы. Это мой дом. И я выбираю цвет штор.»
Тишина длилась около пяти секунд. Потом Надежда Павловна встала из-за стола и вышла из комнаты. Я услышала, как она набирает номер в прихожей. Голос был приглушён, но я различила слова: «Леонид, твоя жена грубит мне. Я не привыкла к такому отношению.»
Леонид пришёл с работы раньше обычного. Дверь хлопнула так сильно, что Соня вздрогнула в своей комнате.
«Какой ты устроила скандал?» — спросил он с порога.
«Я повесила свои шторы.»
«Мама обижена! Она привезла эти шторы для нас, старалась, а ты даже спасибо не сказала!»
Я посмотрела на него. На его широкие плечи, которые сейчас были расправлены, потому что его мама была не в комнате, а за стеной. Рядом с ней он сутулится. Со мной он выпрямляет спину.
«Леонид, — сказала я. — Я сказала спасибо за соленья. За варенье. За пироги. Но шторы я выбираю у себя дома сама.»
«Это НАШ дом!»
«Тогда почему все решения принимает твоя мама?»
Он не ответил. Потёр переносицу, повернулся и пошёл к своей матери.
В тот вечер Соня подошла ко мне на кухне. Тихо, с учебником в руках, будто зашла только за водой.
«Мама, — сказала она. — Он звонит ей каждый раз. Перед каждым отпуском. Я слышала.»
«Что ты слышала?»
«Он говорит: “Мама, мы планируем поехать тогда-то”. И потом она приезжает. Каждый раз.»
Я поставила чайник на плиту и стояла, слушая, как закипает вода. Значит, это был не случай. Не совпадение. Четыре раза подряд — это система.
Соня стояла рядом со мной, переступая с ноги на ногу.
«Мам, ты в порядке?»
«Да, — сказала я. — Иди делай уроки.»
Но хорошо мне не было. Я достала телефон, открыла заметки и подсчитала. Первый раз — медовый месяц, турпакет на троих, сто двадцать тысяч. Второй — Турция, два года назад, сто девяносто тысяч. Третий — Калининград, прошлой весной, билеты и гостиница пятьдесят тысяч. Четвёртый — этот, двести восемьдесят.
Шестьсот сорок тысяч рублей. За семь лет. Всё сгорело.
И за это время Леонид дважды возил свою мать в Кисловодск. В санаторий. Оба раза — на общие деньги.
Я закрыла заметки, убрала телефон и налила себе чаю. Руки были спокойны. Решение ещё не оформилось полностью, но внутри уже что-то изменилось.
Через месяц после того, как Надежда Павловна уехала, я пригласила в гости подругу. Валя работала со мной в аптеке. Мы были знакомы девять лет.
Леонид ушёл к другу смотреть футбол. Соня была у себя в комнате. Мы с Валей открыли вино, нарезали сыр и устроились на кухне. Первый нормальный вечер за долгое время.
— Ну как ты? — спросила Валя. — Куда поедешь этим летом?
— Никуда, — ответила я и улыбнулась. Я уже привыкла к этому вопросу.
— Опять?
— Опять.
Валя покачала головой. Она знала. Все знали.
И тут зазвонил звонок. Я открыла — на пороге стояла Надежда Павловна. С сумкой и пакетом.
— Леонид сказал, что мне стоит зайти, что ты дома одна, — сказала она. — Я решила проверить, как ты там. Мы так давно не виделись.
Месяц. Прошёл месяц. И это было «так давно».
Она вошла, увидела Валю и села за стол. Я налила ей чаю, потому что Надежда Павловна не пила вино и не одобряла его.
Минут десять разговор шел обычно. Потом Валя спросила:
— Надежда Павловна, вы путешествуете?
И тут всё началось.
— Конечно! — Надежда Павловна выпрямилась на стуле. — Леонид возил меня в Кисловодск. Дважды. Минеральные ванны, массажи, горы. Красота!
Она повернулась ко мне.
— А ты, Римма, где была в последнее время? Ни одной фотографии не видела. Совсем никуда?
Я поправила очки.
— Нет, — ответила я. — Никуда.
— Видишь, — сказала Надежда Павловна Вале, будто объясняя что-то очевидное. — Молодая, здоровая, а никуда не ездит. Леонид предлагает, а она отказывается. Сама виновата. В её возрасте я уже по всему Крыму успела поездить.
Валя посмотрела на меня. Я заметила, как она сжала губы.
— Надежда Павловна, — сказала Валя, — Римма не ездит не потому, что не хочет.
— Тогда почему?
Валя замолчала. Посмотрела на меня, будто спрашивая разрешения глазами.
И я ответила сама.
— Потому что каждый раз, когда мы покупаем билеты, приезжаете вы, — сказала я. Голос у меня был ровный. Я не кричала. Просто перечисляла факты. — Четыре раза за семь лет. Наш медовый месяц — вы позвонили, мы вернулись. Турция — вы приехали за день до вылета. Калининград — то же самое. В этом году — море. Двести восемьдесят тысяч, невозвратные. Всего — шестьсот сорок тысяч рублей. Я считала.
Надежда Павловна перестала стучать пальцем по столу. Её рука застыла на полпути к чашке.
— Что за чепуху ты говоришь?
— Я называю суммы, — ответила я. — Не жалобы. Суммы. Могу и даты назвать, если надо.
Молчание.
Валя встала и сказала, что ей пора. Я проводила её до двери. Когда вернулась на кухню, Надежда Павловна уже звонила Леониду.
Через двадцать минут он вломился в квартиру.
— Зачем ты унижаешь мою мать перед посторонними? — он стоял в прихожей, даже не разувшись.
— Я её не унижала. Я назвала суммы.
— Какие суммы? О чём ты вообще?
— Те шестьсот сорок тысяч рублей, что мы потеряли на несостоявшихся поездках. За все годы нашего брака.
Леонид посмотрел на мать. Надежда Павловна стояла в дверях кухни, скрестив руки.
— Сынок, — сказала она. — Или я, или эта женщина.
— Мама, — Леонид потер переносицу.
— Она должна извиниться, — перебила Надежда Павловна.
Леонид повернулся ко мне.
— Римма. Извинись перед мамой.
Я сняла очки и протёрла их краем свитера. Без них всё размывалось — Леонид, его мать, коридор с их обувью.
— Нет, — сказала я. — Не буду.
— Тогда я уйду к маме, — сказал он. — Пока ты не образумишься.
— Хорошо, — ответила я.
Он ждал другого ответа. Я увидела это по тому, как дрогнул у него подбородок. Но я молчала, и он тоже. Потом он схватил куртку и ушёл. Надежда Павловна пошла следом. Пакет с огурцами остался в коридоре.
Я села на табуретку в пустой кухне. После смены у меня ныли ноги. Двенадцать часов за прилавком, а потом вот это. Но внутри все было ясно — как небо, становящееся чистым после грозы.
Он вернулся через три дня. Без извинений. Без разговора. Просто вошел, повесил куртку, сел ужинать. Надежда Павловна уехала обратно в Воронеж.
Но через неделю Леонид начал говорить со мной короткими фразами. «Ужин готов?» «Где моя рубашка?» «Забери Соню.» И я поняла, что он наказывает меня молчанием. Потому что я не извинилась.
Еще через неделю я начала откладывать деньги. На отдельный счет. О котором он не знал.
Год пролетел быстро. Соне исполнилось шестнадцать, и я сама оформила ей загранпаспорт. Леонид подписал согласие, даже не спросив зачем. Ему было все равно, пока не звонила его мама.
В мае я купила билеты. Два — для себя и Сони. Анталья, трехзвездочный отель, девять ночей. Я заплатила со своего счета — того самого, о котором Леонид ничего не знал. Каждый месяц я откладывала сорок семь тысяч из зарплаты. За год накопилось достаточно.
Я купила возвратные билеты. На этот раз я учла опыт.
И я сказала Леониду:
«Давайте поедем все вместе. В июне. Я нашла хороший вариант.»
Он посмотрел на меня, как будто я заговорила на другом языке. Потом кивнул.
«Хорошо. Давай попробуем.»
Две недели я ждала. Собирала чемоданы. Купила Соне новые сандалии и панаму. Себе — солнцезащитный крем, который стоил на двадцать процентов дешевле в нашей аптеке по скидке для сотрудников.
За четыре дня до вылета Леонид пришел с работы позже обычного. Сел за стол и положил телефон экраном вниз. Я уже знала этот жест. Телефон экраном вниз означал, что ему звонила мать. Или он звонил ей.
«Римма, — начал он.»
И я почувствовала, как сжимаются пальцы. Ногти впились в ладони. Не от злости — от ожидания. Потому что я знала, что он скажет. Я знала это уже четыре дня.
«Мама приезжает. Нужно встретить её.»
«Когда?» — спросила я, хотя и так знала ответ.
«Послезавтра.»
Послезавтра. За два дня до вылета.
«Леонид, — сказала я. — Ты ей звонил?»
«Что?»
«Ты ей позвонил и сказал, что мы летим?»
Он отвел взгляд. Потер переносицу. И я поняла — да. Он позвонил. Как и четыре раза до этого. Сказал дату, маршрут, и Надежда Павловна сразу же купила билет на поезд. Всё как по часам.
«Она по нам скучает, — сказал Леонид. — Ей в этом году семьдесят пять.»
«Семьдесят четыре, — поправила я. — Семьдесят пять ей будет в ноябре.»
Он махнул рукой.
«Какая разница? Мама одна. Мы у неё единственные. Море никуда не денется.»
И тогда я вспомнила. Все семь лет. Каждое «море никуда не денется». Каждый купальник с этикеткой. Каждый чемодан, который я доставала и убирала. Шестьсот сорок тысяч рублей. Четыре сорванные поездки. Двенадцати часовые смены, от которых трескалась кожа на руках.
«Ладно, — сказала я.»
Леонид выдохнул. Расслабился. Он решил, что я снова уступила.
«Умница, — сказал он. — Сейчас позвоню маме и скажу, чтобы взяла свое постельное белье, у нас мало лишнего.»
Я кивнула. Вышла из кухни. Пошла в Сонькину комнату.
«Собирайся, — сказала я. — Мы летим послезавтра.»
Соня подняла глаза от телефона.
«Мам, но он же сказал—»
«Я знаю, что он сказал. Собирай чемодан. Купальник, книги, зарядку. У меня твой паспорт.»
Соня смотрела на меня три секунды. Потом улыбнулась — впервые за месяц — и потянулась к рюкзаку.
Я вернулась на кухню. Леонид сидел за столом с телефоном, уже обсуждал с Надеждой Павловной, какие простыни ей брать.
«Леонид, — сказала я. — Я не отменяю билеты.»
Он поднял голову.
«Что ты имеешь в виду?»
«Я имею в виду — именно это. Я лечу с Соней. Ты остаёшься. Встреть свою мать.»
Телефон замолчал. Надежда Павловна на другом конце, вероятно, тоже замолчала.
«Ты серьезно?» — спросил он.
«Семь лет, Леонид. Я не была в отпуске семь лет. Четыре раза мы теряли деньги. Я работаю шесть дней в неделю, по двенадцать часов в день, и у меня трескаются руки от антисептика. Мне сорок восемь лет. И я хочу увидеть море.»
«А мама? Что я ей скажу?»
«Скажи ей, что твоя жена уехала в отпуск. Впервые за семь лет.»
Он встал. Стул заскрипел по полу.
«Римма, если ты уйдешь, это…» — он запнулся. «Это неуважение. К моей матери. Ко мне.»
«А четыре отменённых отпуска — это было уважение ко мне?»
Он не ответил. Он стоял, сжимая телефон. Из динамика донесся голос Надежды Павловны: «Леонид! Что происходит? Что она говорит?»
Я повернулась и вышла из кухни.
В ту ночь я не спала. Я сидела в комнате Сони, проверяла документы. Два паспорта — мой и дочери. Бронирование отеля. Страховка. Трансфер. Всё было оплачено.
Утром я написала записку. Короткую, на листке из блокнота:
«Леонид, мы с Соней улетели. Вернемся через десять дней. Встреть маму. Нам нужен этот отпуск. Римма.»
Я положила записку на кухонный стол, рядом с его кружкой. Взяла два чемодана, разбудила Соню и вызвала такси.
На пороге я обернулась. В квартире было тихо. Леонид спал.
«Пошли», — сказала я Соне.
В такси Соня молчала около пяти минут. Потом спросила:
«Мама, он будет злиться?»
«Будет», — ответила я.
«А потом?»
Я посмотрела в окно. Утренний город проплывал мимо — серый, знакомый. Через четыре часа я увижу море. Впервые за семь лет.
«Потом ничего», — ответила я.
В аэропорту я выключила телефон. Включила его только в самолёте, когда мы набрали высоту. Двенадцать пропущенных вызовов от Леонида. Три сообщения от Надежды Павловны: «Римма, что ты творишь?» «Верни ребёнка!» «Я это так не оставлю!»
Я убрала телефон в сумку. Соня читала книгу рядом. За окном самолёта были облака.
Море было тёплым.
Прошло три недели. Мы с Соней вернулись загоревшими. В холодильнике стояли банки с соленьями — их принесла Надежда Павловна. На столе лежала моя записка. Та самая. Леонид её не убрал.
Когда мы зашли, он сидел в гостиной. Он посмотрел на нас и ничего не сказал. Потом встал и ушёл в спальню. Дверь закрылась.
С тех пор он спит на диване в гостиной. Говорит со мной через Соню: «Скажи маме, что я на работе», «Спроси у мамы, где чек». Надежда Павловна звонит каждый вечер. Соня говорит, что сквозь стену слышит: «Сынок, она тебя не уважает. Это не жена, это наказание.»
А я сплю спокойно. Впервые за семь лет. На моей тумбочке лежит ракушка, которую Соня нашла на пляже.
Муж говорит, что я предала семью. Свекровь говорит, что я бросила мужа ради курорта. А я думаю, что после семи лет без единого дня отдыха человек хотя бы раз имеет право решить за себя.
Я перегнула палку с этой запиской и побегом? Или после семи лет без отпуска я имела право улететь без его разрешения?