«Деньги?» Ирина устало опустила тяжёлые пакеты с продуктами на кухонный стол. «Елизавета Степановна, мы только на прошлой неделе дали вам деньги.»
Её свекровь, Елизавета Степановна, сидела за столом с видом оскорблённой королевы, поджав свои тонкие, вечно недовольные губы. Она ещё не была старой женщиной, но тщательно культивировала образ беспомощной, покинутой страдалицы. Её аккуратно уложенные седые волосы и строгий синий кардиган создавали обманчивое впечатление приличия.
«Да, давали, Иришка, да, давали», — прохрипела она, словно речь шла не о пяти тысячах рублей, а о какой-то застарелой конфете. «Только этих денег уже нет. Ты знаешь, какие сейчас дорогие лекарства? А врач мне выписал новое сердечное. Он сказал, что если не начну пить, тогда…» Она драматично замолчала, приложив руку к груди. «Тогда недалеко и до инфаркта. Что, денег для здоровья матери жалко?»
Ирина глубоко вдохнула, стараясь досчитать до десяти. День был нелёгким. Она с восьми утра на ногах, один клиент за другим. Работать маникюристкой требовалось не только точности, но и стальных нервов: слушать чужие истории, улыбаться, даже когда собственная душа словно ободрана. А после работы — магазины, готовка, уроки с сыном. И вот теперь, вишенка на торте — очередной визит свекрови с протянутой рукой.
«Мы не жалеем денег на твоё здоровье», — ответила Ирина ровно, разбирая продукты. «Но у нас ипотека, Лёше скоро всё для школы нужно, да и машина снова ломается. Мы не печатаем деньги. Виталик работает до изнеможения на заводе, а я делаю всё, что могу.»
«Вот опять началось!» — театрально закатила глаза Елизавета Степановна. «У вас всегда отговорки. Ипотека, Лёша, машина… А мне, значит, ждать? Мой единственный сын, родная кровь, работает до изнеможения, а вы жалеете его деньги на собственную мать! Я его вырастила, ночами не спала, последнее отдавала, чтобы он стал инженером, настоящим человеком! А теперь что? На лекарства матери денег нет?»
На крики в кухонном проёме появился Виталик. Высокий, слегка сутулый, с вечным виноватым выражением лица. На местном заводе он был хорошим инженером, но в семейных ссорах всегда превращался в растерянного мальчишку, разрываемого между матерью и женой.
«Мама, Ира, что опять случилось?» — пробормотал он, глядя то на одну, то на другую.
«Что значит, “что случилось”?» — тут же повернулась к нему Елизавета Степановна, и в её голосе звенели слёзы. «Сынок, защити мать! Твоя жена укоряет меня даже за корку хлеба! Говорит, что я забираю у вас последнее! Я не прошу дорогой одежды — прошу лекарства! Ты хочешь, чтобы твоя мать свалилась без помощи?»
Ирина почувствовала, как внутри всё начинает закипать. Эта сцена повторялась с пугающей регулярностью. Любые попытки поговорить о финансах, о том, что они не могут быть бездонной бочкой, разбивались о стену манипуляций и упрёков. Она посмотрела на мужа, который уже с укором смотрел на неё. Он снова поверил. В очередной раз она, Ирина, становилась холодной и бессердечной невесткой.
Её терпение лопнуло. Оно не просто кончилось — оно взорвалось, разлетевшись на тысячу мелких осколков.
«Хватит!» — голос Ирины прозвучал неожиданно твёрдо и громко. Она выпрямилась, уперла руки в бока и посмотрела свекрови прямо в глаза. «Мне надоели эти спектакли. Мы помогаем тебе насколько можем. Но ты всё требуешь, как будто это наша обязанность. Так вот, запомни: никто не обязан тебя содержать!»
В кухне повисла звенящая тишина. Виталик застыл с открытым ртом. Елизавета Степановна медленно поднялась, её обиженное выражение сменилось каменной, непроницаемой маской.
«Что… что ты сказала?» — прошептала она.
«То, что вы слышали,» — чётко сказала Ирина, ощущая, как по телу разливается горькое, но опьяняющее чувство свободы. «Вы взрослый, дееспособный человек с пенсией и собственной квартирой. Мы — отдельная семья со своими планами и проблемами. Помогать — да. Полностью содержать вас — нет. Никто не обязан.»
После этих слов началось самое интересное. Елизавета Степановна не закричала. Она не упала в обморок. Она сделала нечто гораздо худшее. Она посмотрела на Ирину взглядом, полным ледяной ненависти, а затем медленно повернулась к сыну.
«Виталик,» — её голос дрожал от сдерживаемой ярости. «Ты это слышал? Ты позволишь этой… этой женщине так разговаривать с твоей матерью?»
Виталик, бледный как простыня, шагнул к Ирине.
«Ира, ты с ума сошла? Немедленно извинись!»
«Я не буду извиняться,» — спокойно ответила она. «Я сказала правду.»
«Правда?!» — взвизгнула свекровь. «Мой сын женился на грубой женщине, которая выгоняет его мать на улицу! Всё! Моя нога больше не переступит этот порог!» Она схватила сумку и, не оглядываясь, вылетела из квартиры пулей, громко хлопнув входной дверью за собой.
Виталик посмотрел на закрытую дверь, затем перевёл растерянный взгляд на Ирину.
«Ну что, теперь довольна? Ты довела мою мать!»
«Я не доводила её, Виталик. Я просто положила конец бесконечному вымогательству.»
«Вымогательство?» — повысил он голос. «Это моя мать! Она меня воспитала!»
«А я — твоя жена! И у нас есть сын! Когда ты начнёшь думать в первую очередь о нашей семье? Когда?» В голосе Ирины звенели слёзы, но она не позволила им пролиться.
Он ничего не сказал. Просто развернулся и ушёл в комнату, оставив Ирину одну на кухне среди наполовину разобранных сумок. Она опустилась на табуретку, чувствуя, как дрожат колени. Она понимала, что это не конец. Это лишь начало войны.
Следующие несколько дней превратились в ледяную пустыню. Виталик почти не разговаривал с Ириной, отвечал односложно, ел молча и ложился спать на диван в гостиной. Любая попытка Ирины завести разговор разбивалась о стену отчуждённости. Он считал её виноватой, и никакие доводы не действовали.
Потом начались телефонные звонки. Первой позвонила тётя Галя, двоюродная сестра Елизаветы Степановны, громкоголосая женщина, обожавшая совать нос в чужие дела.
«Ирочка, здравствуй,» — начала она слащавым голосом, от которого у Ирины побежали мурашки по коже. «Я звоню узнать, как поживает наша дорогая Лизонька. Говорит, страшно заболела. После вашего разговора у неё сердце так прихватило, что пришлось вызывать скорую. Давление — почти двести. Лежит там, плачет, говорит, что собственный сын с невесткой хотят отправить её в могилу.»
Ирина сжала зубы. «Скорая», разумеется, чистая выдумка. Елизавета Степановна была мастером драматических преувеличений.
«С ней всё будет в порядке, тётя Галя. Она сильная женщина.»
«Сильная?» — возмущённо ахнула трубка. «Как ты можешь так говорить? Довела человека до такого, а теперь ещё и издеваешься! Я этого от тебя не ожидала, Ирочка, честно. Была такой тихой девочкой, а оказалась змеёй подколодной. Лиза права — ты настраиваешь Виталика против всей семьи.»
Ирина не смогла сдержаться.
«Знаете что, тётя Галя? Раз вам так интересно, спросите у Елизаветы Степановны, сколько денег она требует у нас каждый месяц. И на что они действительно уходят? Не только на “лекарства”, но и на новую блузку и посиделки в кафе с подругами.»
«Как вы смеете!» — ахнула тётя Галя от возмущения. «Считать деньги в кармане у пожилого, больного человека! У вас нет стыда!»
Ирина молча закончила разговор. У неё дрожали руки. Это было только начало. Сплетня, запущенная её свекровью, росла как снежный ком. В версии, дошедшей до дальних родственников, Ирина не просто отказалась дать деньги — она вытолкала больную свекровь за дверь под проливной дождь и пожелала ей быстрой смерти.
Работа не стала легче. Одна из её постоянных клиенток, давняя знакомая Елизаветы Степановны, вдруг сказала во время маникюра с ледяной вежливостью:
« Ирошка, ты когда-нибудь думала, что к старшим нужно относиться с уважением? Родителей надо почитать. Это и в Библии написано. »
Ирина чуть не испортила покрытие. Она поняла, что свекровь ведёт войну на всех фронтах, методично настраивая против неё весь общий круг знакомых. Она чувствовала себя в ловушке, пойманной в центре паутины лжи и лицемерия.
Тем вечером она попыталась ещё раз поговорить с мужем.
« Виталик, ты понимаешь, что твоя мама всем рассказывает, будто я чуть не убила её? Мне звонила твоя тётя, на работе клиентка читала мне лекцию. Ты считаешь это нормальным? »
Не отрывая глаз от телевизора, Виталик пожал плечами.
« Чего ты ожидала? Ты её обидела. Вот она и жалуется. Может, если бы ты извинилась, всё бы прекратилось. »
« Извиниться? За что? За то, что сказала правду? За то, что защищаю наш семейный бюджет? Виталик, она нами манипулирует! А ты этого не видишь!»
« Я вижу, что моя мама лежит больная, а моя жена упёрлась и не хочет сделать даже шаг навстречу!» — взорвался он. « Разве тебе так трудно сказать ‘прости’? Твоя гордость не позволяет?»
« Дело не в гордости! Это вопрос справедливости! Если я сейчас извинюсь, это будет значить, что она была права, а я — нет. И всё начнётся по-новой, только хуже. Она поймёт, что может вертеть нами, как захочет!»
« Она ничего не поймёт! Просто успокоится!»
Их ссора, как и все предыдущие, ни к чему не привела. Ирина с горечью поняла — муж ей не союзник. Он — слабое звено, марионетка в руках матери. И самое худшее — Елизавета Степановна отлично это понимала и использовала.
Через неделю после ссоры Виталик вернулся с работы необычно взвинченный. Он не стал ужинать, а сразу пошёл в комнату, где Ирина помогала Лёше с уроками.
« Ира, нам нужно серьёзно поговорить», — сказал он тоном, не допускавшим возражений.
Она отправила сына в его комнату, почувствовав внутри холод.
« Что-то случилось?»
« Случилось. » Он сел напротив, нервно теребя край скатерти. « Я сегодня заходил к маме.»
« И как она? Давление у неё уже не под двести?» — не удержалась от сарказма Ирина.
« Не язви. Она себя плохо чувствует. Но дело не в этом. Она…» Он замялся, подбирая слова. « Сказала, что пойдёт к нотариусу. Хочет переписать завещание.»
Ирина ничего не сказала, ожидая продолжения.
« Понимаешь, её квартира… Она хочет оставить её дочери своей двоюродной сестры, дочери тёти Гали. Та, что ей каждый день звонит и ‘беспокоится о её здоровье’.»
Вот она — козырная карта оказалась на столе. Трёхкомнатная квартира в хорошем районе, доставшаяся свекрови от родителей. Квартира, которую Виталик всегда считал своей по праву наследования. Ирина и Виталик, выплачивая ипотеку за свою скромную двушку на окраине, не раз говорили, что когда-нибудь, продав мамину квартиру, смогут переехать побольше и закрыть все долги.
« И ты ей поверил?» — тихо спросила Ирина.
« А почему я не должен верить?» — вспылил он. « Она имеет на это полное право! Это её собственность! Она может оставить её кому угодно! Хоть приюту для кошек! И всё из-за тебя! Из-за твоего упрямства мы можем всё потерять!»
« ‘Мы’?» — Ирина горько усмехнулась. «Виталик, проснись! Это шантаж! Дешёвый, примитивный шантаж! Она давит на твоё самое больное место — на деньги, на эту квартиру! Она хочет, чтобы ты приполз к ней на коленях и заставил меня сделать то же самое!»
«А если это не шантаж? А если она и правда так сделает? Что тогда? Мы будем выплачивать эту ипотеку до старости? Что мы оставим Лёше? Ты об этом думала?»
«Я думала о том, что у нас отнимают достоинство!» — прозвучал голос Ирины. «Твоя мама торгуется своей любовью и твоим будущим наследством! А ты готов купить это ценой моего унижения! Ты хочешь, чтобы я пошла и извинилась за то, что отказалась быть её личной дойной коровой, только чтобы она не лишила тебя квартиры? Так выглядит, по-твоему, семья?»
«Это похоже на здравый смысл!» — закричал он. «Иногда нужно наступить на горло своей гордости ради чего-то большего! Ради будущего нашего сына!»
«Будущее нашего сына — это видеть, что его родители уважают друг друга, а не наблюдать, как они сгибаются под манипуляциями! Видеть, что его отец — мужчина, способный защитить свою жену, а не тот, кто бежит под мамину юбку при первом же её окрике!»
Ссора была ужасной. Они сказали друг другу много обидных вещей. Виталик обвинял её в корысти и эгоизме; она обвиняла его в слабости и безхарактерности. В какой-то момент Ирина поняла, что они ходят по кругу. Он был ослеплён страхом потерять квартиру и не видел, не хотел видеть, очевидную игру своей матери.
В ту ночь Ирина не спала. Она лежала и смотрела в потолок, пока в голове стучала одна мысль: так больше нельзя. Она не могла жить в постоянном страхе, ждать очередного удара, в атмосфере лжи и предательства со стороны самого близкого человека. Она чувствовала себя загнанной в угол и отчаянно нуждалась в выходе.
Потом, в ночной тишине, к ней пришло решение. Холодное, ясное и пугающе правильное. Она больше не будет жертвой. Она будет действовать. Если её втянули в войну, она должна знать правила и иметь своё оружие.
На следующее утро Ирина была необычно спокойна. Молча приготовила завтрак, собрала сына в школу, а когда Виталик ушёл на работу, села за ноутбук. Она не звонила подругам и не искала сочувствия. Она набрала в поисковике: «юридическая консультация по вопросам наследства».
Она позвонила в несколько фирм, сравнивая цены и отзывы. Она выбрала ту, которая внушала больше всего доверия — не самую дешёвую, но с надёжным сайтом и хорошими рейтингами. Она записалась на приём на вторую половину дня, отменив одного клиента.
Сидя в приёмной небольшого, но уютного юридического офиса, Ирина чувствовала, как у неё колотится сердце. Она никогда раньше не консультировалась с юристами и чувствовала неуверенность. Но когда её пригласили в кабинет, она собралась с силами.
Её консультировал мужчина средних лет, Сергей Валерьевич, с внимательными и спокойными глазами. Он молча выслушал её сбивчивый рассказ: о свекрови, деньгах, ссоре и, главное, об угрозе, связанной с завещанием. Он не перебивал, только изредка делал пометки в блокноте.
Когда она закончила, он задумался на несколько секунд, а затем сказал:
«Ирина Викторовна, давайте разберём всё чётко, без эмоций — только факты и закон. Первое. Ваша свекровь, как владелица квартиры, действительно имеет полное право завещать её кому угодно: соседу, государству, кому угодно. Это называется свобода завещания, статья 1119 Гражданского кодекса.»
У Ирины ёкнуло сердце. Значит, Виталик был прав.
«Однако», продолжил юрист, и она резко взглянула на него, «существует такое понятие, как обязательная доля в наследстве. Статья 1149. Если на момент смерти вашей свекрови ваш муж Виталий будет нетрудоспособен — то есть пенсионер по возрасту или инвалид — он будет иметь право на долю наследства независимо от содержания завещания. Не менее половины той доли, которая причиталась бы ему по закону, если бы не было завещания.»
«Но он не пенсионер, и, слава Богу, не инвалид», тихо сказала Ирина.
«В данный момент — да. Поэтому сейчас угроза со стороны вашей свекрови вполне реальна. Если она составит завещание не в его пользу, и на момент её смерти он будет трудоспособен, он не получит ничего.»
Ирина поникла.
«Но это ещё не всё», — продолжил Сергей Валерьевич. «Давайте поговорим о другом. О её требованиях денег. Вы сказали, что она постоянно ссылается на болезни и отсутствие средств. По закону, а именно по Семейному кодексу, трудоспособные совершеннолетние дети обязаны содержать своих нетрудоспособных и нуждающихся родителей.»
«Значит, мы обязаны?» — ахнула Ирина.
«Ключевые слова здесь — ‘нетрудоспособен’ и ‘нуждается’», — подчеркнул юрист. «Нетрудоспособность означает инвалидность или достижение пенсионного возраста. Ваша свекровь — пенсионерка, значит, первое условие выполнено. Но ‘нуждаемость’ — это оценочное понятие. Если её пенсия ниже прожиточного минимума в вашем регионе и у неё нет других источников дохода или имущества, приносящего доход, тогда суд может признать её нуждающейся. И тогда она действительно сможет взыскать алименты с вашего мужа в установленной денежной сумме.»
«Но у неё пенсия не минимальная! К тому же у неё есть квартира!» — воскликнула Ирина.
«Именно! Квартира — её актив. Она не нуждающаяся в том смысле, который вкладывает в это закон. Она не бездомная, ей есть где жить. Чтобы взыскать алименты, ей пришлось бы доказать в суде, что её доход катастрофически мал для удовлетворения основных потребностей — еды и лекарств. А вы, в свою очередь, должны доказать, что уже помогаете ей, и что её требования чрезмерны. Суд бы рассмотрел доходы всех сторон. Это сложный и неприятный процесс. И, судя по вашему рассказу, ваша свекровь вряд ли на это пойдёт. Для неё гораздо проще и эффективнее использовать эмоциональный шантаж.»
Ирина слушала, и туман в её голове постепенно рассеивался. Она начинала видеть ситуацию не как клубок семейных обид, а как чёткую схему с юридическими границами.
«Значит», — медленно сказала она, — «угроза с квартирой реальна, а требования денег — чистая манипуляция, не подкреплённая законом?»
«Именно», — кивнул юрист. «Она использует реальный рычаг — квартиру — чтобы протолкнуть свои необоснованные финансовые требования. Она играет на страхе вашего мужа. Вам нужно это понять и объяснить ему.»
Ирина чувствовала, будто у неё за спиной вырастают крылья. Знание — это сила. Настоящая, ощутимая сила. Она заплатила за консультацию, и эти деньги стали лучшей инвестицией за последние годы. Она вышла из офиса другим человеком. Уже не испуганная жертва, а женщина, знающая свои права.
В тот вечер она ждала мужа. Она не собиралась кричать или что-то доказывать. Она хотела поговорить.
Виталик пришёл домой поздно, мрачный и усталый. Молча прошёл на кухню и налил себе стакан воды.
«Виталик, пожалуйста, сядь. Нам нужно поговорить», — сказала Ирина спокойным, ровным голосом.
Он посмотрел на неё настороженно, но сел.
«Если ты снова начнёшь про то, что я должен…»
«Нет», — перебила она. «Я не собираюсь ничего требовать. Я просто хочу тебе кое-что рассказать. Сегодня я ходила к юристу.»
Виталик поперхнулся водой.
«Куда? Зачем? Ты собираешься подать на развод?»
«Успокойся. Я ходила проконсультироваться по вопросам наследства. И по поводу наших ‘обязанностей’ перед твоей матерью.»
Методично, слово в слово, она пересказала всё, что услышала от Сергея Валерьевича. О свободе завещания. О обязательной доле. Об условиях, при которых дети обязаны содержать родителей. Она говорила без эмоций, используя факты и номера статей.
Виталик слушал, и выражение его лица менялось. От недоверия и злости к растерянности и задумчивости. Угроза его матери, столь абсолютная и страшная в её устах, в правовом смысле выглядела совсем иначе. Она оставалась реальной, но теряла ореол священного родительского наказания, превращаясь в один из возможных, вполне земных сценариев.
«То есть… она действительно может оставить квартиру дочери Гали?» — спросил он, когда Ирина закончила.
«Да. Может. Если захочет. Но её крики о том, что мы обязаны её содержать, потому что она ‘Мать’, — это просто слова. Закон на её стороне в вопросе квартиры, но не в вопросе того, чтобы мы содержали её так, как она требует. Ты понимаешь разницу?»
Он молчал, смотря в одну точку.
«Виталик, я хочу, чтобы ты понял», — продолжила Ирина, теперь тише и мягче. «Я не против ей помочь. Купить продукты, оплатить коммуналку, если не хватает, купить действительно необходимые лекарства по рецепту. Я против быть для неё банкоматом ради её прихотей. Я против, чтобы она управляла нашими жизнями через шантаж. Квартира — это просто стены. А наша семья, уважение друг к другу, наш покой — это намного важнее. Ты правда готов променять это на её квартиру? Ты правда готов дать ей разрушить то, что мы строили годами?»
Он поднял на неё глаза. В них больше не было злости. Только усталость и растерянность.
«Я не знаю, Ира… Я запутался. Это же моя мама…»
«Я знаю. И я не прошу тебя от неё отказаться. Я прошу тебя быть моим мужем. Защитником меня и Лёши. Прошу тебя встать на нашу сторону. Мы твоя семья. Здесь. Не там.»
В тот вечер, впервые за долгое время, он не лёг спать на диване. Он лёг рядом с ней, но повернулся к стене. Ирина не знала, о чём он думал. Она дала ему информацию, пищу для размышлений. Теперь выбор был за ним.
Прошло ещё два дня в напряжённой тишине. Затем в субботу утром Виталик сказал:
«Одевайся. Мы идём к маме. Вместе.»
У Ирины екнуло сердце.
«Зачем?»
«Просто пойдём. Надо закончить этот цирк.»
Всю дорогу они молчали. Ирина не знала, чего ждать. Что он решил? Заставит ли он её извиниться? Или поддержит? Она приготовилась к худшему.
Елизавета Степановна встретила их на пороге своей просторной квартиры с запахом нафталина и валокордина. Увидев Ирину, она скривила губы, но впустила их обоих в комнату.
«Ну, наконец-то», — прошипела она, садясь в любимое кресло. «Сын привёл заблудшую овцу каяться. Думала, не доживу до этого.»
Виталик не сел. Он остался стоять в центре комнаты, высокий и напряженный.
«Мам, мы пришли поговорить.»
«О чём тут говорить?» — фыркнула она. «Пусть твоя жена извинится за свои слова, и мы сочтём инцидент исчерпанным. Хотя, конечно, горький осадок останется.»
Ирина молчала, сжимая сумку. Всё её внимание было приковано к мужу.
«Мама», — начал Виталик, и голос его был необычно твёрд. «Ира не будет извиняться.»
Елизавета Степановна застыла.
«Что?»
«Она не будет извиняться, потому что во многом была права. Мы помогали тебе и будем помогать. Но мы — отдельная семья. У нас свои расходы и свои планы. Мы не можем и не будем давать тебе деньги по первому требованию на неизвестно что. Если нужно определенное лекарство — покажи рецепт и чек, мы за него заплатим. Если нужны продукты — дай нам список, мы их купим. Но больше мы не будем просто так давать тебе наличные, чтобы потом ты всем рассказывала, как мало мы тебя ценим.»
Елизавета Степановна медленно покраснела.
«Ты… ты в своём уме, сынок? Это она тебя такому научила? Что…»
«Это моё решение», — перебил её Виталик. «Что касается квартиры. Это твоя квартира, и ты имеешь право распоряжаться ею как хочешь. Если хочешь оставить её племяннице — это твоё право. Но больше ты нас этим не шантажируешь. Я этого не допущу. Моя семья — Ира и Лёша. И я не позволю тебе её разрушить.»
Воцарилась мёртвая тишина. Ирина уставилась на мужа с широко раскрытыми глазами. Она не могла поверить своим ушам. Это был не бормочущий, вечно сомневающийся Виталик. Это был мужчина. Её мужчина.
Елизавета Степановна открыла и закрыла рот, как выброшенная на берег рыба. Она не ожидала такого сопротивления. Особенно от сына.
«Ах вот как!» — наконец выдохнула она, лицо исказилось от ярости. «Значит, вы против матери сговорились! Вон! Вон из моего дома, оба! И чтобы больше вы сюда не заходили! Предатель! Это вот кого я вырастила!»
Они вышли на лестничную площадку, и дверь с грохотом захлопнулась за ними. Виталик тяжело дышал, прислонившись к стене. Ирина подошла ближе и осторожно взяла его за руку.
Он посмотрел на неё, и в его глазах она увидела облегчение.
«Пойдём домой», — тихо сказал он.
Они поехали домой, и впервые за долгое время Ирина почувствовала себя счастливой. Они победили. Не свекровь, а свой страх и неуверенность. Они защитили свою семью.
Но когда они уже подъезжали к своей квартире, зазвонил телефон Виталика. На экране было написано «Мама». Он отклонил звонок. Телефон зазвонил снова. И снова. Он выключил звук.
Вечером, когда Ирина укладывала Лёшу спать, она услышала, как Виталик тихо разговаривает с кем-то в прихожей. Она подумала, что это по работе. Но когда вышла, он уже закончил разговор и стоял у окна с каким-то странным выражением лица.
Позже, когда дом погрузился в тишину, Ирина не могла уснуть. Какое-то необъяснимое беспокойство изнутри её грызло. Она тихо поднялась и пошла на кухню за водой. Дверь в прихожую была не до конца закрыта, и оттуда доносился приглушённый голос её мужа. Он опять говорил по телефону.
Ирина замерла, прислушиваясь. Сердце упало куда-то глубоко. Она узнала этот умоляющий, виноватый тон. Он разговаривал с матерью.
Она подошла ближе, едва дыша, и приложила ухо к щели.
«…Да, мама, я всё понимаю… Не кричи, пожалуйста… Да, я слышал, что она…» Он понизил голос до шёпота, и Ирине пришлось напрячь все нервы, чтобы разобрать слова. «Мама, я слышал… Да… Ирка заявила, что не обязана тебя содержать! Не переживай. Я с ней поговорю. Я заставлю её извиниться…»