Летней ночью 1930 года настойчивый стук в дверь разорвал сон восьмилетней Арины. А следом проснувшаяся девочка услышала и требовательные громкие голоса.
– Открывай по-хорошему, Костров! Кончается твое кулацкое счастье! Хватит нежиться в теплой постельке!
Арина прильнула к щели в двери, сердце её колотилось, а страх заставил девочку поежится. Она понимала, что происходит что-то ужасное. Да, в последнее время в доме творилось неладное – мать с отцом часто грустными ходили, о чем-то шептались, прятали пшеницу, а еще отец двух поросят на рынок свёз. Как будто избавлялся от лишнего. Тут её отец Василий подошел к двери, которая уже распахнулась, а мать метнулась к образам. Пятилетний Ванечка, проснувшись от шума, босыми ногами потопал к сестре и Арина прижала его к себе, зажав ладонью его рот.
В избе уже толпились люди – двое незнакомых мужчин в кожанках и председатель сельсовета, сосед Федот, глаза которого смотрели в пол.
– Постановление есть, Василий Семеныч, – пробормотал Федот. – Как эксплуататор трудового народа ты подлежишь со всем семейством на выселение. Собирай пожитки.
– Какие пожитки? Какое выселение? – тихо спросил Василий. – Это мой дом, я его своими руками строил!
– Был твой, стал народный. Строил, говоришь, сам? – усмехнулся один из уполномоченных. – Так на какие шиши ты его строил? Не на те ли, что заработал с помощью честного народа, которому копейки платил, а сам наживался? Все, нажировался, пора и честь знать.
– Детей.. – сдавленно произнесла Матрена. – Могу ли я детей к родственнице отправить?
– Детей можете отправить. Они подлежат выселению лишь потому, что без родителей оставлять не положено. Но коли есть кому их приютить – мы против не будем.
Пока плачущие дети одевались, Матрёна, не сдерживая слезы, шептала, глядя на Арину и покрывая её лицо поцелуями.
– Слушай меня, слушай, доченька. Пойдете в Глухово, к тетке Настасье. Слышишь? К Настасье ступайте! Ваню не отпускай от себя, следи за ним в оба глаза.
– Мама… – всхлипнула Арина.
– Дочка, мы обязательно будем вместе, слышишь?
– Слышу, мама. А когда?
– Я не знаю девочка моя, – поцеловав Аринку, Матрена стала осыпать поцелуями лицо Ванюшки. – Но обязательно встретимся. Ванюшку береги.
****
Дорога в Глухово была недолгой, село находилось в трех верстах, но было страшно идти по темноте, оттого Аринка с Ваней переночевали в сарае на окраине села у бабы Маши, а на рассвете тронулись в путь. Арина тащила за руку Ванечку, а он спотыкался на каждом шагу, хныкал и жаловался:
– Я к маме и папе хочу. Я не хочу к тёте Насте.
– Надо, Ванечка. Надо, – шептала она. -Тетка Настасья накормит, приютит. Некуда нам больше идти. А с мамой и папой мы обязательно встретимся. Потерпеть только надо немного.
Она все повторяла это, убеждая и себя, и его.
Вот и изба Настасьи. Они постучали, заскрипел засов, и дверь приоткрылась. В щели показалось лицо тётки.
– Тётя Настя… – жалобно произнесла девочка дрожащими губами.
– А вы чего здесь? – удивилась она. – Родители где?
– Маму с папой увезли ночью. Мама сказала к вам идти.
– Заходите, сейчас разберемся.
Они вошли и увидели как за столом, поедая жидкую кашу, сидели четверо детей тётки. Они были разного возраста – совсем карапуз Петька, ему года два от роду, рядом с ним сидел Мишенька, ровесник Вани, и близнецы Аня и Таня, что были на год старше Арины. Муж Настасьи недоуменно посмотрел на детей, а потом спросил у жены:
– Что происходит?
– Сама пока не знаю. Арина говорит, что Василия и Матрёну увезли ночью.
– Голодные?- спросил Тихон.
– Да, – кивнула Арина. В животе и в самом деле урчало, вот уж время к обеду, а они в последний раз ели вчера вечером.
– Садитесь за стол. Поедите и расскажете.
Жидкую кашу на воде они ели жадно, не поднимая глаз, чувствуя на себе тяжелые взгляды. Арина ела и думала о том, что мамка на сегодня хотела щей наваристых приготовить и пирог с вишней испечь. Слезы подкатили к глазам девочки, но она сдержалась. Поев, она рассказала, что произошло.
После обеда Тихон и Настасья куда-то уехали, а когда вернулись, тетка была очень злой и раздраженной. Когда все легли спать, Арина ворочалась с боку на бок, а когда встала попить водички, услышала приглушенные голоса Настасьи и Тихона. Он что-то бормотал, а тетка возмущалась:
– Главное, когда я попросила кабанчика – они отказали. Теленок хворый родился, попросила у Матрёны его, мол, выхожу я животину, подсоби, отдай его мне. Нет, в город на ярмарку отвезла, продала за копейки. Ничем никогда не помогала, жадные они с Васькой были, даже по-родственному помощи не дождешься, удавятся за каждую крошку. А теперь что? Теперь всё добро их изъяли, Ваську с Матрёной в ссылку отправили, зато как детей пристроить – так о нас вспомнили.
– Жалко их, – услышала Арина голос Тихона.
– Кого? Матрёнку с Васькой? Не жалко ни разу. Нас они не жалели, когда в голодные годы животы наши пухли, когда нашу дочку Сонечку мы схоронили. Не жалела, пироги у себя дома пекла, творог на ярмарку свозила, а родне никакой помощи. Ладно, хоть мать к себе забрала и кормила её, та жила у нее до своей кончины. А как батраков нанимали за кружку молока, забыл? Слыхала я, как Бориска у них двое суток двор выгребал за крынку молока да краюху хлеба, чтобы потом трех детишек вырастить. Жадные они, и слава об их жадности не то что до нашей деревни дошла, но и известна на всю округу. Так что заслужили они. А вот чем мы заслужили горести, что на наши головы выпали – одному Богу известно.
– О какой горести говоришь ты? – буркнул Тихон.
– Как о какой? Двое лишних ртов! Своих не знаешь, как кормить, а тут еще и эти “барчата”. Видал, как за ужином они носы от нашей еды воротили? В обед-то с жадностью поели, голодные пришли. А потом и не по нраву им стала наша еда. Ну ничего, они у меня каждую крошку отрабатывать будут.
Дальше голоса стихли и Арина осторожно вернулась в свой угол, где за печкой им с Ваней постелили матрас.
А на следующий день началось то, о чем говорила Настасья своему мужу – с утра она погнала Ваню и Арину на огород сорняки полоть, потом требовала, чтобы племянница вымыла стекла в горнице, затем присмотрела за младшеньким Петькой. И так повторялось несколько дней.
Работы было бесконечно много. Арина, привыкшая трудиться и дома, не роптала. Она мыла, чистила, носила, огород полола Это была плата за кров. Ванечка жался к сестре, стараясь быть незаметным, но его постоянно пихали, дразнили “кулацким отродьем”, отнимали у него крошечные кусочки хлеба, которые он получал.
Еда была скудной, и давали её всегда с попреком. Настасья, разливая похлебку, ворчала, не глядя ни на кого:
– Пятый да шестой рот. У самой четыре, их бы прокормить. Хозяйничала Матрена, важничала, а поросенка мне одолжить пожалела. И где теперь её хозяйство? Сама теперь сибирские леса валит, а её приплод мне на шею сел.
Арина молчала, сжимая ложку так, что пальцы белели. Внутри всё кипело от обиды за маму, от стыда, от страха. Она слышала, как дядя Тихон, кроткий на вид мужчина, вечером, когда дети спали, говорил жене, понизив голос:
– Настька, затюкала ты детей, коли же глаза твои на них не смотрят, давай отвезём. В детприёмник, Насть, свезем.
– Молчи уж, что про нас люди скажут? Сестрыны дети всё ж…
– Какая она тебе сестра была? Когда последний раз она тебе помогла? Гордячка! И никто не осудит, если ты кулацких детей отвезешь.
Арина слушала и замирала. Слово “детприёмник” было страшным.
Она слышала, как Настасья и Тихон говорили уже не шёпотом.
– Вот через три дня выходной будет, тогда и свезем. Пусть и правда, что хотят, то и болтают. Отчего я должна кусок от своих детей отрывать и Матрёнкиных кормить?
На рассвете, потихоньку собравшись, Арина разбудила Ванюшку.
– Ваня, – прошептала она.- Мы уходим. Прямо сейчас. Тихо, не разбуди никого. Пойдем маму и папу искать.
Он кивнул, не спрашивая, как они найдут родителей, которые были за тысячи вёрст. Он верил сестре, которая никогда его не обманывала.
Они пошли к двери, скрипнула половица под ногой Арины и она замерла. Но никто не проснулся к её облегчению.
– Куда мы идем, Ариша? – еле слышно спросил Ванечка, уже на улице, держа её за руку.
– В город, – сказала она. – Там люди добрые бывают. Нам помогут. Только иди, братик, иди и не оглядывайся, поторопись.
***
Ариша шла, толкая перед собой Ванечку. Она свернула с дороги в лес почти сразу, так как боялась, что тетка хватится и пойдет их искать по большой дороге в райцентр. Лес казался стеной, которая могла укрыть.
– Мы, Ванечка, направимся в город. В городе люди богатые. Буду под окнами петь, или в няньки наймусь. Только бы нас покормили.
Но город был где-то за тридцать верст, а сейчас был только лес густой и, казалось, непроходимый.
А вскоре Арина поняла, что они заплутали. И так ей стало страшно, что хотелось рыдать. Но ради Вани, боясь его напугать, она держалась.
– Аришка, дымом пахнет, – вдруг сказал братишка.
Девочка повела носом – действительно, пахнет дымом, а еще мясом!
– Пойдем туда, Ваня. Может быть, нас там покормят.
И они направились туда, откуда шел запах и откуда вился дымок. Вот и опушка с небольшим строением. Избушка оказалась крепкой, бревенчатой, с маленькими оконцами. К двери вела протоптанная тропка, а рядом под деревянным навесом лежали сложенные в поленницу дрова, а на кольях висели капканы.
– Ох ты! – услышали они голос и обернулись. Позади них стоял старик, худощавый, с морщинами, с большой бородой, но глаза его, светло-голубые, были добрыми и удивленными.
– Дяденька, мы заплутали, – подала голос Арина.
– Господи…Чьи вы такие? Откуда? Как здеся оказалися?
Арина открыла рот, чтобы выдать заранее придуманную историю про умерших от тифа родителей, про дальнюю тетку, которая их не приняла… Но вместо слов из ее горла вырвался лишь сдавленный, хриплый звук, а потом она заплакала.
Старик подошел к ней, погладил по голове девочку, а потом и Ванюшку, затем завел их в дом.
– Отдохните, цыплятки, скоро зайчатинка готова будет, покормлю вас.
Он вышел во двор, а вскоре вернулся с чугунком. Пар поднялся густым, ароматным облаком. Это была похлебка из зайчатины и лука. Запах стоял волшебный.
– Кушайте, цыплятки, да аккуратнее, не обожгитесь, – предупредил старик, подавая деревянные ложки.
Ребята стали есть, шумно прихлебывая. Старик наблюдал за ними, и когда первый голод был утолен, он спросил:
– Зовут-то вас как?
– Арина, – выдохнула девочка. – А это Ванечка, брат мой.
– А вас? – робко спросил Ваня, осмелев от тепла и сытости.
– Дед Матвей я. Лесником тут прихожусь. Так откуда вы?
Арина хотела соврать, но ей было стыдно. Дед Матвей их принял, накормил, ласков с ними, так к чему ложь? Она и рассказала ему всю правду. Может, подсобит и укажет дорогу, как до города добраться?
– Ну что же, оставайтесь пока здесь. Тут вас никто не тронет. А потом решим, как быть дальше. Вон печь, заберетесь туда и будете там спать, я тулуп свой зимний туда кину, чтобы вам мягче было.
Дети кулаков. Глава 2/2
Дед Матвей оказался очень добрым и заботливым человеком.
Он уходил на свои лесные обходы, чтобы проверить капканы, посмотреть, нет ли следов браконьеров, пометить свежие волчьи тропы. Вечерами сидел на лавке, чинил что-нибудь, резал из дерева ложки и изготовил птичку-свистульку для Ванечки.
Арина в первые дни ждала подвоха. Каждое утро просыпалась с замиранием сердца: а вдруг это сон? А вдруг он передумает и отведет к тетке, а та в детский дом отправит или отлупит за то, что сбежали? Она рвалась помогать: мела избу, мыла посуду, стараясь быть незаметной и полезной. Матвей хвалил её и рассказывал им с Ванюткой истории про животных и про лес, как отличить след зайца от лисы, как постучать по дереву, чтобы понять, здоровое ли оно. И всегда, всегда на столе была еда. Простая, сытная: картошка в мундире, густая каша с салом, дымящаяся похлебка из дичи. И так продолжалось две недели.
Как-то раз, когда Ванечка уснул, Арина набралась смелости.
– Дед Матвей а мы вам не в тягость?
Он поднял на нее глаза и улыбнулся.
– В лесу всякому живому место есть. Птенцу в гнезде, зайцу под елкой. И вам тут место нашлось. Не в тягость, внучка.
– Но нас ищут, наверное, – прошептала она.
– Вот что скажу я тебе… Никто вас не ищет. Был я на третий день после вашего появления в Глухове. Так там все думают, что тетка твоя в детский дом вас свезла. Я разговорился с Тихоном, знакомец он мой давний, как-то в лесу за охотой разговорились. Так вот, сказал он, что отвезли малюток в детский дом, что тяжко им у них было. Так что никто вас не ищет. Нехристи ваши родственники, одним словом.
– И как же мы дальше будем? – по-взрослому спросила девочка. Она понимала, что их и правда никто не будет искать – дети кулаков, почти что сироты, в такое время, когда каждый лишний рот действительно был лишним…
– Мой сынок председатель колхоза в Зоркино. Мы к нему обратимся, а там глядишь, что подскажет.
– В детский дом отправит, – вздохнула тяжко Арина, но дед Матвей лукаво улыбнулся и покачал головой.
– Не спеши, внучка. Мой сын умный мужик, придумает что-нибудь.
Девочка кивнула, но всё же про себя подумала – что можно придумать? И так всё ясно. Остается теперь ценить каждый день, проведенный в этой лесной избушке у егеря.
Через пять дней Арина, выглянув в окно, вжалась в стену, а сердце ушло в пятки: у избушки остановилась телега, в которой сидел мужчина, лицо у него было серьезное, начальственное, что Арина сразу поняла – это сын деда Матвея пожаловал. Что же, ну вот и всё…
– О, сынок мой, Игнат, приехал, – улыбнулся дед Матвей, потрепав Ваньку по его голове.
Игнат вошел в избу и его взгляд наткнулся на детей. Он положил кулек с мукой и коробочку с солью на стол, и произнес, не отводя глаз от Арины и Вани.
– Вот, привез…Там в телеге еще картошка и крупа. А что за гости у тебя, папа?
Матвей кивнул на лавку.
– Садись, Игнат. Сейчас мы тебе всё расскажем.
Игнат слушал, не перебивая. Он был председателем колхоза в селе Зоркино, что находилось по другую сторону от села Глухово за лесом. Он был человеком дела, привыкшим решать проблемы. Его взгляд переходил от Арины к Ване, а когда дед Матвей закончил, Игнат тяжело вздохнул и провел ладонью по лицу.
– Понятно. Беглецы, кулацкие дети.
Слова “кулацкие” заставили Арину сжаться. Но Игнат поднялся и неожиданно присел на корточки перед Ванечкой, став с ним на один уровень.
– А тебя как звать-то, малец?
Мальчик прошептал:
– Ваня.
– Арина и Иван, – произнес Игнат, вставая. Он обменялся долгим взглядом с дедом Игнатом, потом резко кивнул, будто уже приняв какое-то решение. – Собирайтесь, птенцы.
У Арины похолодело внутри. Уже всё, им пора детоприемник? Она инстинктивно шагнула вперед, заслоняя брата.
– Мы… мы тут у деда Матвея поживем… Мы не помешаем!
Но дед Матвей положил руку девочке на плечо и произнес:
– Поезжайте, Аринка, с дядей Игнатом. Мне вы не в тягость, но ведь негоже детишкам в лесу жить со стариком. Ты говорила, что в этом году в школу должна пойти, вот и пойдешь. А здесь что? Чему я тебя научу? Ты не переживай, сынок у меня хороший, в обиду не даст, плохого не сделает.
Дорога в село прошла в молчании. Арина сидела, прижимая к себе брата и смотрела на широкую спину Игната. Село было большим, намного больше деревни, где они жили, и уж больше, чем Глухово. Изба Игната была шестая от края деревни, да еще и большая, совсем как у мамы с папой. Арина, вновь вспомнив о родителях, тихо заплакала.
– Ну что же, слезайте, – произнес Игнат, когда телега с лошадью въехала в просторный двор. – Приехали.
Тут он крикнул в открытое окно.
– Пелагеюшка, ты тут? Глянь-ка, кого я привез!
Из дома вышла высокая и красивая женщина. Увидев детей, она замерла на месте, и руку прижала к сердцу.
– Дети! Чьи жи они, Игнат?
– В лесу к отцу прибились. Вот уж недели три живут. Вот, надо придумать что с ними делать будем.
Пелагея подошла к детям и опустилась перед ними на колени. Ее пальцы коснулись щеки Арины, потом волос Ванечки. И вдруг из её глаз покатились крупные, молчаливые слезы.
– Сиротки, что ли? Совсем ведь еще крошки. Голодные?
– Нет, – покачала головой Арина. – Нас дед Матвей утром кашей покормил.
– Так-то утром было, а сейчас уж обед.
– Мы не хотим, – Арина вспомнила, как пришли они с Ваней к тетке и как та ругалась за каждый кусок хлеба.
Но Пелагея её не слушала, она завела детей в горницу, велела умыться над корытом и сесть за стол. Они и сели, и женщина налила им супу, вкусного и ароматного, а затем поставила на стол творог, сдобренный сметаной.
– Вы ешьте, ешьте. А я пойду пока кур покормлю.
Она вышла из дома, поманив за собой мужа. Не кур она пошла кормить, а узнать у супруга, кто эти дети и почему он их привез сюда. Он и рассказал. Всё как есть, без утайки.
Послушав мужа, Пелагея помолчала, потом взяла его за руку и, глядя в глаза, спросила:
– А не думаешь ли ты, Игнат, что это Господь послал нам их? Нам уж с тобой по сорок лет, а детишек народить не сподобились. Может, для того и давал Он нам испытания, чтобы детишек этих пригреть?
Игнат замолчал. Не одобрял он истовую веру жены в Бога, но к этим словам прислушался и задумался. Они и правда, живут уж восемнадцать лет душа в душу, но ни разу Пелагея не понесла. Любил её крепко Игнат, оттого не искал утешения на стороне и не искал ту, что родит ему дитя, смирился мужик. А что если и правда… Ну вот взять, и пригреть их?
– Пелагея, но ведь их родители живы, в ссылке они.
– А живы ли? Игнат, так нам бы поехать в город, да все рассказать. У тебя же там знакомцы, авось, что посоветуют. Мы бы детишек на себя записали, а коли мать с отцом когда-нибудь вернутся, так скрывать детей не будем от них.
– Погоди пока, давай приглядимся к ним, может, завтра сама скажешь, чтобы в детский дом свез, – усмехнулся Игнат, обнимая жену.
– Не скажу, Игнатушка. В глаза я мальчонке сегодня глянула, аж плохо стало – столько там страдания и страха. А девчоночка! Как воробушек нахохлившийся, так и прижимает брата к себе, словно потерять его боится.
****
Арина жила как во сне – столько заботы она даже от матери не видела. Пелагея достала швейную машинку и перешила из своих двух платьев наряды для Аринки. Сшила она и рубашку со штанцами для Ванютки. Игнат обувь достал. О детях заботились и обращались с ними ласково. Селяне, которые увидели детишек во дворе Игната и Пелагеи интересовались, откуда же те взялись, но хозяин дома всем наврал, что дальнего родственника дети, что узнал он о беде, которая детей осиротила, вот и привез их сюда.
А сам Игнат тем временем ездил в город, где ему, как уважаемому председателю, выказывали почет и знакомые шли на встречу. С одним из городских начальников он разговорился и поведал ему про детей.
– Что же, Игнат. Попробую я разузнать о семье ребятишек. Может, получится их к матери с отцом переправить. Только вот кажется мне, что в детоприемнике им будет лучше, чем в ссылке.
Прошло три недели после того разговора, как Игната вызвали в город. Потом он поехал в село, где родились Арина и Ваня, а вернувшись, позвал Пелагею и тихо, вздохнув, произнес:
– Помнишь, наш разговор про родителей Вани и Ариши? Ты еще тогда спросила – “а живы ли”?
– Помню, но к чему ты ведешь?
– Ты права была – нет их в живых. Спустя месяц после ссылки тифом заболели и умерли в бараке.
Пелагея вздрогнула и перекрестилась.
– А родственники? Есть кто-то, кроме той тетки ужасной?
– Нет других родственников. Отец детишек осиротел еще до женитьбы, братьев-сестер не было. А у Матрены лишь одна сестра выжила, отец в Гражданской погиб, а мать полгода назад ушла в мир иной.
– Жаль их как…
– Кого? Детей или их родителей? – не понял Игнат.
– И тех, и других…
– Детишек жаль не то слово. Но вот родители их… Я поспрашивал в селе про эту семью. Оказывается, славились они своей скупостью и жадностью. Труд наемный использовали, а платить не хотели. В голодные годы прятали свое добро, чтобы голодающие люди не вынесли у них запасы. И в местный колхоз они вступать не хотели, смеялись и говорили, что это курам на смех такая организация. В общем, получили то, что заслужили.
– Что делать будем, Игнатушка?
– Как что, родненькая? Усыновлять, как и хотели. Фамилию им свою надо дать, чтобы потом трудностей у детишек не было, чтобы их никто детьми кулаков не называл, сама ведь понимаешь.
ЭПИЛОГ
Годы спустя, Белова Арина Игнатовна, студентка педагогического института, писала в своем сочинении на тему “Что такое семья”:
“Семья – это не только и не столько кровное родство. Это крепкая рука, которая не толкает в пропасть, откуда ты выкарабкался, а вытаскивает из неё, крепко удерживая, чтобы ты не упал. Семья – эти корни, которые сплетаются воедино и держатся друг дружку несмотря на стужу и зной. Семья – это самые близкие люди, и порой не нужно общей крови, чтобы любить друг друга и заботиться о тех, кто рядом.”
Арина знала правду о родителях, и была безмерна благодарна Игнату, Пелагее и деду Матвею за их добрые сердца, за то, что не бросили, не оставили в беде и не отвезли в детский дом, а дали кров, любовь и заботу.
Дед Матвей помер в тот год, когда Арина закончила институт, а Ваня учился на втором курсе политеха. Часто они, уже даже выросшие и будучи семейными, приходили в лес на ту самую опушку и поминали деда Матвея, который много лет прожил в уединении с природой и сохранил доброту и сердечное тепло.
А что касаемо тетки в Глухово – лишь однажды, когда уже Арине было семнадцать лет, свиделись они с ней случайно. Та, узнав племянницу и что с ними сталось после побега, опустила глаза и пробормотала:
– Ну вот и к лучшему же всё вышло.