— Вы меня, Татьяна Игоревна, конечно, извините, но куда вам пацана? — Инспектор опеки, грузная дама с химической завивкой, брезгливо перекладывала бумажки. — У вас зарплата — кот наплакал. Жилье — комната в общежитии. А мальчик сложный.
Я сжала сумочку так, что побелели костяшки пальцев.
— Я работаю на двух работах. Я потяну. Мы с Мишкой друг друга знаем с пеленок. Он ко мне тянется!
— Тянется — не тянется, а закон есть закон. — Она сняла очки и посмотрела на меня как на пустое место. — Нет у вас полной семьи. Нет дохода. Вот если бы муж был… Надежный, с квартирой. А так — извините. Мальчика готовят к переводу в интернат для коррекционных детей.
— Какой коррекционный?! — я вскочила, опрокинув стул. — Он нормальный! Просто запущенный! Мать пила, отец неизвестно где, он просто молчит от стресса!
— Сядьте! — рявкнула инспекторша. — Истерики мне тут не нужны. У вас месяц, пока мы оформляем документы. Не найдете мужа и нормальное жилье — Миша поедет в спецучреждение. Следующий!
Я вылетела в коридор, глотая злые, горькие слезы. Перед глазами стоял Мишка. Шестилетний, лопоухий, с вечно испуганным взглядом затравленного волчонка.
Когда его мать, Люську, лишали прав (а потом она и вовсе сгорела от паленой водки), он вцепился в мою юбку и выл так, что участковый курить вышел. Я обещала. Я поклялась ему, что заберу.
И что теперь?
В кармане завибрировал телефон. Звонил Пашка. Местный наш «бизнесмен», а по факту — должник, игроман и перекати-поле.
— Танька, займи пятихатку до вторника, трубы горят, сил нет!
И тут меня осенило.
— Паш, — сказала я в трубку, вытирая слезы. — Приходи вечером. Есть разговор. Не про пятихатку. Про твою жизнь.
***
Пашка пришел трезвый, но помятый. Сел на табуретку, покосился на пустую кастрюлю.
— Жрать есть чё?
— Сначала дело, — отрезала я. — Садись и слушай. Мне нужен муж. Срочно. На бумаге.
Пашка поперхнулся воздухом и загоготал, показав щербатый рот:
— Ты чё, рыжая, белены объелась? Влюбилась, что ли? Так я не по этой части, мне свобода дороже!
— Заткнись и слушай, — я хлопнула ладонью по столу. — Мне опека ребенка не дает без мужа. Мы расписываемся. Ты идешь со мной в опеку, делаешь умное лицо, показываешь документы на свою долю в бабкиной квартире. Я усыновляю Мишку. Через полгода разводимся.
— А мне какой резон? — Пашка прищурился, в глазах мелькнул калькулятор. — Геморрой один. Опека, проверки… Нафиг надо.
— Я закрою твой долг перед «Быстроденьгами». Весь. С процентами.
В кухне повисла тишина. Слышно было, как капает кран и как жужжит муха, бьющаяся о стекло. Пашка знал, что долг там висит страшный, его уже коллекторы караулили у подъезда.
— Откуда бабки, Тань? — он подозрительно сощурился. — Ты ж сама на макаронах сидишь.
— Не твое дело. Нашла.
Я врала. Денег у меня не было. Было только одно — старинный платиновый кулон с сапфиром. Единственное, что осталось от моей настоящей матери, которая бросила меня в роддоме тридцать лет назад. Приемные родители, умирая, отдали мне эту коробочку. «На самый черный день, Танечка».
День настал. Чернее некуда.
— Ладно, — Пашка шмыгнул носом. — Но учти, жить я буду у тебя. Мою квартиру сдавать будем, чтоб долги быстрее раскидать. И кормить меня будешь.
— Ты совсем обнаглел?
— Ну, нет так нет. Ищи другого дурака с квартирой.
Я смотрела на его наглую рожу и понимала: выхода нет.
— Согласна.
***
В ЗАГСе на нас смотрели косо. Я — бледная, с дрожащими руками, Пашка — в единственном приличном пиджаке, который был ему мал в плечах, и с амбре вчерашнего перегара, который он пытался забить мятной жвачкой.
— Согласны ли вы…
— Да согласен, давай быстрее, — буркнул Пашка.
Когда мы привели Мишку домой, он первым делом забился под стол.
— Вылезай, пацан, батя пришел! — гаркнул Пашка, стягивая ботинки.
— Не ори на него! — шикнула я. — Иди руки помой, “батя”.
Начался ад. Пашка, почуяв безнаказанность, вел себя как барин. Разбрасывал носки, курил в форточку, требовал борща и котлет.
Мишка его боялся до икоты. Как только слышал поворот ключа в замке, сразу бежал ко мне и прятал лицо в колени.
— Тетя Таня, а он скоро уйдет? — шептал он по ночам.
— Скоро, маленький, скоро. Потерпи.
Однажды пришла проверка из опеки. Та самая дама с химией.
Пашка преобразился. Надел чистую рубашку, пригладил вихры.
— Да мы души в нем не чаем! — распинался он, обнимая деревянного от ужаса Мишку. — Своих-то бог не дал, вот, решили сироту обогреть. Я ж работаю, стараюсь, все в дом.
Инспекторша растаяла.
— Ну, вижу, вижу. Ошибалась я в вас. Хорошая семья, крепкая. Живите.
Как только дверь за ней закрылась, Пашка оттолкнул ребенка и плюхнулся на диван.
— Фух, ну и цирк. С тебя пиво, Танька. Я отработал.
Я смотрела на него с ненавистью. Но документы были подписаны. Мишка был со мной. Это главное.
***
Гром грянул через три месяца. Мишка начал задыхаться. Сначала просто кашлял, потом стал синеть по ночам.
Врачи гоняли нас по кабинетам неделю. Вердикт кардиолога прозвучал как выстрел в упор:
— Порок сердца. Запущенный. Нужна операция. Квоты кончились, ждать год. Но год он не проживет.
— Сколько? — спросила я, чувствуя, как пол уходит из-под ног.
Врач назвал сумму. Я даже не сразу поняла, сколько там нулей. Это была стоимость хорошей иномарки.
Дома я сидела на кухне, обхватив голову руками. Пашка, узнав новости, только хмыкнул.
— Ну чё, попала ты, мать. Сдавай обратно пацана. Помрет ведь тут, потом менты затаскают.
— Заткнись! — заорала я. — Он не вещь, чтобы его сдавать!
— А где ты бабки возьмешь? Почку продашь? Или опять свой кулон достанешь? Кстати…
Он вдруг замолчал, и в его глазах загорелся нехороший огонек.
— А кулончик-то твой, Тань, говорят, непростой. Я тут погуглил… Платина, камушек редкий.
Я похолодела. Я ведь продала серьги из того же комплекта, чтобы закрыть его долг. Кулон остался. Я берегла его. Надеялась, что по нему, может быть, когда-нибудь найду родню.
— Не смей, — прошептала я. — Даже не думай.
— Да ладно тебе, — Пашка ухмыльнулся. — Продадим, вылечим пацана. И мне на раскрутку останется.
— Нет! Это на операцию! Только на операцию!
— Ну, смотри сама. Или мы продаем его вместе, или я завтра иду в опеку и говорю, что ты бьешь ребенка. И что брак у нас фиктивный. Посадят тебя, Танька. За мошенничество.
***
Я не спала всю ночь. Смотрела на спящего Мишку, слушала его тяжелое, свистящее дыхание.
Утром я достала шкатулку. Пашка стоял над душой.
— Давай сюда, я сам к оценщику снесу. У меня знакомый есть.
— Нет, — я сжала кулон в кулаке. — Пойдем вместе. Я тебе не верю.
Мы поехали в центр, в элитный ломбард. Оценщик, пожилой еврей в очках с толстыми стеклами, долго вертел украшение в руках, смотрел в лупу.
— Откуда у вас это, девушка? — спросил он тихо.
— От мамы осталось.
— Это работа мастера Фаберже, конец 19 века. Уникальная вещь. Тут гравировка есть, видите? “Любимой А. от В.”
— Сколько? — перебил Пашка, жадно дыша.
Оценщик назвал сумму. Пашка присвистнул. Этого хватало на операцию, на реабилитацию, и еще осталось бы на однушку в нашем городе.
— Оформляйте, — сказала я.
— Деньги наличными? — спросил оценщик.
— На карту, — быстро сказал Пашка. — На мою. У жены карта заблокирована.
— Нет! — крикнула я. — Только на счет клиники!
Пашка больно сжал мой локоть.
— Не дури, Тань. Как мы потом остаток выведем?
Начался скандал. Охранник уже косился на нас. И тут дверь открылась, и в ломбард вошла женщина.
Высокая, статная, в дорогом пальто. Ей было за пятьдесят, но выглядела она как королева. Она подошла к витрине, но вдруг замерла, услышав наш крик.
— Покажите, — властно сказала она оценщику, указывая на кулон в моих руках.
— Простите, мадам, это клиенты…
— Покажите!
Я растерялась и разжала ладонь. Женщина побледнела. Она схватила кулон, перевернула его, увидела гравировку и подняла на меня глаза. Глаза были точь-в-точь как у меня — серые, с зелеными крапинками.
— Откуда? — прошептала она. — Откуда у тебя это?
***
— От матери, — огрызнулась я, пытаясь забрать кулон. — Отдайте, нам деньги нужны, ребенок умирает!
— От какой матери? Имя!
— Я не знаю! — я сорвалась на крик. — Я приемная! Меня подбросили тридцать лет назад с этой побрякушкой в пеленках!
Женщина покачнулась. Охранник подхватил её под руку.
— Таня? — спросила она одними губами. — Танечка…
Пашка, почуяв неладное, вмешался:
— Слышь, тетка, ты нам сделку не срывай. Или покупай, или вали.
Женщина выпрямилась. Взгляд её стал стальным.
— Я покупаю. Но не кулон. Я оплачу операцию вашему ребенку. Прямо сейчас.
— Чё? — Пашка вытаращил глаза. — А нам?
— А тебе, — она повернулась к нему, и от её голоса повеяло могильным холодом, — я советую исчезнуть. Сейчас же. Пока я не вызвала полицию. Я — Алла Викторовна, главный прокурор города. И я вижу, что ты шантажируешь эту девушку.
Пашка сдулся мгновенно. Слово “прокурор” подействовало лучше любого кулака. Он попятился к двери.
— Да я чё… Я ничё… Мы просто… Тань, ну ты это… Звони, если чё.
И выскочил на улицу.
Я стояла, прижимая кулон к груди, и не могла понять, что происходит.
— Поедем, — сказала Алла Викторовна. — Поедем в клинику. Потом поговорим.
***
Операция длилась шесть часов. Все это время мы с Аллой Викторовной сидели в коридоре. Она держала меня за руку.
Оказалось, что тридцать лет назад она была студенткой, влюбилась в парня из “не той” семьи. Родители — партийная номенклатура — заставили её отказаться от ребенка. Кулон она сунула в пеленки тайком, надеясь, что медсестры не украдут.
— Я искала тебя, — говорила она, и по её идеальному лицу текли тушь и слезы. — Когда узнала, что родители соврали, что ты жива… Я все детдома перерыла. Но документы подделали. Я думала, я с ума сойду.
— А я думала, что я никому не нужна, — тихо ответила я.
Врач вышел уставший, но довольный.
— Жить будет. Сердце запустили. Парень крепкий.
Я рыдала от облегчения. Алла обняла меня, крепко, по-матерински.
— Ну все, все. Теперь все будет хорошо. У него теперь есть бабушка. И у тебя есть мать.
Прошло полгода.
Мы с Мишкой живем в большом доме Аллы. Мишка называет её “бабуля генерал”. Он пошел в первый класс, щеки розовые, про одышку и не вспоминаем.
Пашка? Пашку посадили. Пытался ограбить игровой клуб, дурак. Писал мне письма с зоны, просил передачку. Я не ответила.
Алла помогла мне получить второе высшее. Я теперь не продавщица, а учусь на юриста. Хочу помогать таким же дурам, как я, которых жизнь загнала в угол.
Вчера мы с мамой (я все-таки смогла назвать её мамой) достали тот самый кулон.
— Продай его, — сказала я. — Он слишком много бед принес.
— Нет, — улыбнулась она. — Он принес мне тебя. Пусть лежит. Для Мишкиной невесты.
Я смотрю на сына, который гоняет мяч во дворе, и думаю: какое счастье, что я тогда не сдалась. Какое счастье, что я решилась на эту авантюру.
Ведь иногда, чтобы найти своих, нужно пройти через ад с чужими.