Разговор без будущего
— Я подумала, — сказала Таисия за ужином через пару дней, — нам стоит всё обсудить. Серьёзно. О будущем.
Лёша жевал гречку, уткнувшись в телефон.
— Что обсуждать? Всё и так понятно.
— Не совсем, — она убрала тарелку. — У нас нет общих целей. Ты не в курсе, сколько у меня на счету, и тебе, похоже, всё равно. Ты не хочешь брать ипотеку, не думаешь о будущем. Мы просто соседи с общим счётом в супермаркете.
— Ну ты загнула, — он всё-таки отложил телефон. — Что ты хочешь — развод?
— Хочу ясности. Если мы семья — давай делать что-то вместе. А если мы просто привычка — давай честно. Без претензий.
Лёша молчал. Потом, не глядя, сказал:
— Я не хочу ничего менять. Мне и так норм. У тебя — свои дела, у меня — свои. Живём же. Стабильно.
— Вот именно, — спокойно ответила она. — Ты не хочешь. А я — не могу так больше.
Он встал, нервно налил себе чай.
— Значит, ты всё решила?
— Пока нет. Но думаю об этом. Слишком долго мы живём “на автомате”. Ты прячешься в телефоне, я — в делах. Мы не пара. Мы соглашение о взаимном невмешательстве.
— И ты ради этого копишь? Чтобы свалить?
— Я коплю, чтобы у меня был выбор. Пока у тебя — только привычка. У меня — шанс.
Он сел обратно, нахмурился:
— Я не мешал тебе. Я не предавал. Я не бил. Ты чего ещё хочешь?
— Быть живой. Не удобной, не правильной, не терпеливой. Просто собой. А рядом — тот, кто поймёт, а не скажет: “Я ж тебя не бил”.
В комнате воцарилась тишина. За окном шумел ветер, гнал жёлтые листья по двору. Таисия поняла — всё решено. Не сегодня, не сейчас. Но процесс пошёл. Обратно дороги нет.
Разговор с тенью
После того вечера Лёша словно исчез. Он был дома, ел, спал, но говорил коротко, сдержанно. Никаких скандалов, упрёков. Только тишина. Она ощущалась почти физически — липкой пленкой, стянутой по углам кухни и спальни. Таисия вела себя спокойно, почти буднично. Никаких истерик. Никаких вопросов “а что ты чувствуешь?”. Потому что знала:
“Он ничего не чувствует. Или не готов признаться в этом даже себе.”
Однажды вечером, заперевшись в ванной, она разговаривала с отражением.
— Ты правда уверена? — шептала, вытирая пар с зеркала. — Это не каприз? Не усталость?
Отражение смотрело уверенно. В нём не было сомнений. Только усталость от пустых лет.
На следующий день она встретилась с юристкой. Друзья посоветовали надёжную, с человеческим подходом.
— Итак, — та пролистала бумаги. — Всё, что вы заработали, пока вы в браке, по закону — общее имущество. Но, если средства на счету шли только с вашей личной зарплаты, можно доказать, что вклад только ваш. Особенно, если Лёша не участвовал в накоплении.
— Он и не знал, сколько я получаю, — горько усмехнулась Таисия. — Его интересовали только скидки на пиво.
— Отлично, — кивнула юристка. — Это играет вам на руку. Лучше начать процесс сейчас. Пока нет оформленной ипотеки, лучше разделить счета. И подумать о разводе. Пока это — чистый лист.
Таисия вышла оттуда с чувством, что впервые за долгое время держит в руках руль. Не иллюзорный, а настоящий. Теперь её жизнь переставала быть набором реакций на чужие слова. Теперь она действовала сама.
Точка невозврата
Вечером она принесла документы домой. Положила в папку. Рядом — скан-копии отчётов о зарплате, чеки, история перевода денег на счёт сбережений. Всё — аккуратно. Холодно. Документально.
Лёша пришёл поздно. Слегка выпивший.
— Ты чё тут, юристом стала? — он посмотрел на папку с брезгливой усмешкой. — Или на войну собралась?
— Я подаю на развод, — просто сказала она. Без театра. Без пауз.
Он уселся. Протёр лицо. Молчал. Минуту. Вторую.
— Из-за квартиры?
— Из-за жизни. В которой ты не участвуешь. Ты не плохой. Просто ты — не мой человек.
— А ты, значит, крутая теперь? Одна жить собралась?
— Я уже одна. Просто делаю это официально.
Он встал, прошёлся по комнате. Его шаги звучали глухо, будто по воде.
— Мамка в голос завоет. Юлька скажет, что ты стерва. Ты ж ей тоже всю жизнь должна.
— Я — никому ничего не должна, — тихо, но твёрдо ответила Таисия.
Он ушёл в спальню, хлопнув дверью. Но не со злости. От бессилия.
Таисия осталась на кухне. Открыла ноутбук. Написала заявление в суд. И впервые за много месяцев — расплакалась. Не от боли. От облегчения.
В ту ночь она спала в тишине. Не в тревожной, а в живой. В тишине, где больше не было чужих ожиданий. Только её собственный голос.
