Юрий не успел помочь председателю, а подвода не успела отъехать от Саловки. Только-только она миновала крайние дома, как раздались взрывы. Фашистские летчики пожалели снарядов на деревушку, но разбомбили бежавших в подводе людей. Попадание было точным. Не выжил никто….
Ни семья председателя, ни семья Юры.
А он все не верил. Он будто помешался. Бежал вместе с председателем, видел, как упал немолодой мужчина на колени, схватился за голову и завыл. Всё Юра видел — воронку на месте телеги, дергающую ногами кобылу, с развороченным брюхом, то, что осталось от людей, и не мог поверить. Мозг не принимал, отторгал ужасающую правду.
Глаза видели синенькое платье Анюты, запачканное землей, чем-то красным. Глаза видели, а мозг не принимал.
Это синее платье навечно отпечаталось в голове Юрия. Почему Марфа одела его на Анюту в тот день, неясно. Платье было праздничным, а эвакуация из родной деревни явно не то событие, которое можно назвать праздником. Сколько ночей в окопах, землянках, на ледяном снегу Юра размышлял об этом, пытался разгадать загадку. Словно этим мог вернуть Анюту, Марфу. И озарение пришло. Марфа не могла взять с собой много вещей, поэтому самое лучшее одела на себя и на дочку. Озарение пришло, но боль от этого меньше не стала. Четыре года прошло, она все рвала солдата на части. Как только он закрывал глаза и погружался в сон, снова бежал, бежал по деревенской дороге, снова видел воронку и синее платьишко дочки.
Он успел их похоронить. Был на кладбище, когда в деревню вошли немцы. Он бы уже тогда кинулся, чтобы рвать их голыми руками, грызть, но председатель остановил. Тот самый председатель, что хоронил всю свою семью — жену, дочку и внуков.
— Не надо, Юра, не надо! — обхватил он торопившегося в Саловку мужчину. — Тебя расстреляют, ты ничего не успеешь сделать. По-другому надо, с винтовкой в руках. Мы с тобой пойдем воевать и там уже, там…
Председатель не договорил, и так было ясно. Юра воевал, воевал, как проклятый. Всегда впереди всех. Он много фашистов положил, подорвал немецкий танк, вытащил с поля боя раненого командира. На груди две медали и орден.
А что ему эти медали? Они разве заменят семью?
Возвращался солдат на родину. В родную избу, если она еще стоит. Только зачем? Что ему там делать, в Саловке, в доме, без Марфы и Анюты? Не хотел туда солдат, а больше некуда.
В вагоне много пьяных. Солдаты возвращаются по домам, радуются, ждут встречи. Проводница все понимает, никого за выпивку не укоряет. Может и сама пригубить крепкого самогона за победу, за возвращение домой. Вышла в тамбур, наткнулась на Юрия, трезвого, хмурого. Вопросов не задавала. О чем спрашивать? Кому-то есть куда вернуться, кому-то нет.
Раздался резкий, громкий свисток. Вагон подкатился к дощатому перрону, проводница открыла дверь, откинула железную пластину, раскрывая подножку.
Юра спрыгнул первым. Снова раскрыл портсигар, достал из-под резинки папиросу, а ко рту поднести не успел — обмерло всё внутри. По шумному перрону, на который спрыгивали солдаты, гражданские пассажиры, шла девочка. Маленькая девочка, лет пяти — семи.
Она старше его погибшей Анюты, но у нее такие же светлые волосы, заплетенные в косичку, и на ней синее платьишко.
Девочка зачем-то подходила к каждому солдату, сошедшему с поезда, задирала аккуратно заплетенную головку и что-то спрашивала. После ее вопроса признаки веселья исчезали с лиц мужчин. Кто-то из них гладил девочку по голове, один присел на корточки, чем-то угостил ребенка. И все они с тоской смотрели, как девочка шла дальше.
Она приближалась к Юре, а он, не замечая как пальцы трясутся все сильнее, уронил папиросу. Девчушка подошла, задрала голову. Вблизи она не похожа на Анюту, но такая же хорошенькая.
С серьёзным выражением лица, сдвинув густые, слегка рыжеватые бровки, девочка спросила:
— Ты будешь моим папой?
— Что? Что ты сказала? — растерялся Юра.
— Ты будешь моим папой? — громче повторила девочка, почти что крикнула.
— Стой, подожди. Никуда не уходи.
Юра разволновался. Он уже видел проводницу, машущую рукой. Поезд вот-вот должен тронуться.
— Стой здесь! — кричал он девочке. — Не закрывай дверь, — это уже проводнице.
Он влетел в вагон, схватил свой вещмешок. На столике остались нехитрые харчи, на крючке жёсткое полотенце, но некогда было, поезд уже дёрнулся.
Проводница не закрывала дверь, стояла в тамбуре, понимая, что что-то случилось. Что-то очень важное, серьезное.
Солдат выпрыгнул на ходу.
— Веди! — выдохнул девочке в синем платьице.
— Ты согласен? Будешь моим папой? — обрадовалась девочка.
— Буду, веди.
Девчушка смело взяла солдата за руку и потянула.
— Я знала, что найду тебя. А мамка ругалась, наказывала больше на вокзал не ходить. Грозилась выпороть.
— Зовут-то тебя как? — спросил солдат.
— Аня, но мама больше Анютой кличет. Ой, ты что, мне больно!
Юрий сам не заметил, как до боли сжал хрупкую ладошку девочки, когда она назвала свое имя. Ком застрял в горле, он никак не мог его проглотить.
— А мы тут недалече живем, — продолжила девочка, когда Юра ослабил хватку. — Вон, смотри, наш дом!
Анюта показала пальцем на приземистый домик с темными ставнями и покосившимся палисадником.
— Ой, — сказала испуганно, — мамка уже с птицефабрики вернулась. А я думала, она еще на работе.
Возле палисадника стояла худая молодая женщина. Стояла, сложив руки на груди и сурово глядя на приближающихся, державшихся за руки Анюту и солдата. Наверное, она была красива, но Юре это было неважно. Он пришел не к ней, он пришел к Ане. Пришел, чтобы стать ее папой.
— А ну-ка быстро в дом! — цыкнула на дочку женщина. — Анютка, ох, накажу я тебя, ох накажу!
— Вы извините нас, пожалуйста, — обратила женщина к солдату, когда дочка шмыгнула в деревянные ворота. — Я тысячу раз ей наказывала не ходить на вокзал. Но разве ж уследишь! Вбила себе в голову, что может найти нового папку. Это всё из-за соседки нашей, бабы Зои. Всё время твердила нам, всю войну — «тяжело вам без папки будет, не смогете без мужика». У Анюты это в голове отложилась, и, как только война закончилась, она повадилась на вокзал бегать. Папку себе искать.
— Ну, получается, нашла, — снял с плеча вещмешок Юрий. — А родной ее отец где?
— Анюта его не помнит. Ей два годика всего было, когда он воевать ушел. Похоронка почти сразу пришла. Соседка и начала талдычить, как тяжело нам будет без папки. Вы прощевайте нас.
— Да чего ж прощать-то? Она искала и нашла. Веди в избу!
— Какую избу? Ты чего, солдат? Поезжай до своих.
— А нету у меня своих, — в который раз Юрий достал из кармана штанов портсигар.
На этот раз всё-таки прикурил папиросу, жадно затянулся. Сложно рассказывать, но если не рассказать, мама Анюты сейчас его прогонит, примет за сумасшедшего.
— Нет у меня своих. Жена и дочка погибли при бомбёжке. Девчушка твоя, как подошла сегодня на вокзале, в этом синем платьишке, перевернулось все в груди. Дочка тоже в синем была, в тот самый день, когда они с женой уезжали на подводе. В деревню вот-вот должны были войти немцы. Далеко подвода уехать не успела… И дочку мою тоже Анютой назвали. Некуда мне ехать, не к кому…
Юрий жадно курил, не глядя на женщину. А она замерла.
— Так вот, почему ты с ней пошел, солдат? Что ж делать теперь будем?
— Может, есть у тебя сараюшка какой? Дай мне там пожить. Узнаешь меня получше.
— Банька есть, — неожиданно быстро согласилась женщина.
Она будто поняла всё, все чувства мужчины. Поняла за несколько отрывистых фраз.
Юрий жил в бане до холодов. Устроился на работу, подлатал дом. В начале осени перекрыл крышу. Но все еще жил в бане.
Анюта стала называть его папкой в первый же день. Она и позвала в дом, с приходом первого заморозка.
— Папка, перебирайся уже домой, холодно становится.
— Это ты так решила? — усмехнулся бывший солдат.
— Не-а. Мамка за тобой послала.
— Ну, если мамка, тогда, конечно, переберусь.
Через год у Анюты родился братик, потом сестренка.
Юрий дожил до глубокой старости. Он не любил рассказывать внукам про войну, зато о том, как обрёл семью, рассказывал тысячу, наверное, раз. Внуки знали эту историю наизусть.
— Сначала я встретил дочку и уже потом её маму, вашу бабушку. Но сначала дочку! — так всегда начинал свой рассказ бывший фронтовик.
